Дочь Волдеморта
Шрифт:
И вот как она выражает признательность?! Заглядывается на хозяина, на человека, который приходится ей зятем (пускай и троюродным!), или как там верно зовется их родство?.. Нужно не иметь совести вовсе и обладать безграничной наглостью, чтобы позволить себе подобное вероломство!
И как она мила с Гермионой! Как только смеет, на ее глазах и в ее доме соблазняя ее мужа, вести себя… Вести себя так, как вела сама нынешняя леди Малфой десять лет назад здесь же, с тем же человеком и практически в таких же условиях!
Когда наследница Темного Лорда провела эту параллель, она обозлилась еще больше.
Выступая теперь сама в роли обманутой и оскорбленной супруги, она познала всю невыносимость и горечь подобного положения.
Гермиона чувствовала себя униженной. А ведь она хорошо относилась к этой плутовке! Из всех наводнивших ее дом людей она долгое время
Леди Малфой пыталась смирить гнев, вспоминая собственную молодость. Но находила всё больше причин негодовать. Одна мысль об этой ситуации вызывала в ней ярость!
Выгнать дрянную девчонку прочь, только бы найти благовидный предлог! Хвала Мерлину, Элен — не дочь ее повелителя. И раз уж борьба возможна — за ней дело не станет.
* * *
Он и должен был, наверное, появиться именно сейчас. Он действительно был ей теперь очень нужен, но не как возлюбленный, а как родной человек.
Каким образом он узнал или почувствовал это — Гермионе было неведомо. Более того, образованная ведьма, она считала подобное невозможным.
Но факт оставался фактом.
О том, что портрет Генри, оставленный в даркпаверхауcском кабинете, хочет с ней поговорить, Гермионе сообщило почтеннейшее изображение Вальтасара Малфоя, портреты которого висели по всему миру, в том числе и в гимназии Волдеморта.
…Он был такой родной и знакомый, от него веяло теплом — как от верного друга, надолго пропавшего, но всегда незаметно находившегося рядом. А то, что изображение не было полномасштабным, помогло психологически не отождествлять его с полноценным живым человеком.
Гермиона вывалила всё, что накопилось у нее на душе. И ей действительно стало легче.
«— Ведь ты же сама избрала этот путь. В той жизни, которую ты для себя предпочла, это должно было рано или поздно произойти. И может воспоследовать еще не раз. Мне жаль, что это так. Но ведь на самом деле ты не так уж оскорблена и обижена. Сама для себя. Ты просто рада была переключить свое внимание с того, что тебя по–настоящему волнует. С проблемы, где ты чувствуешь себя виноватой и бессильной, на ситуацию, где ты — пострадавшая, где ты во всем и абсолютно права. Проще думать о том, где ответственность можно переложить на чужие плечи. Но по–настоящему тебя тревожат только проблемы с нашим ребенком. Тебе никто не хочет помочь, и ты сама постоянно загоняешь себя в тупик. Именно это гложет тебя, а вовсе не измена мужа. Ты просто была рада отвлечься на нее…»
Генри считал, что примирение с Еттой наступит вскоре после отъезда многочисленных гостей. Она — ребенок, и простейшая скука скоро заставит ее простить мать, ссора с которой стала сейчас своеобразной игрой. Развлечением.
В любом случае Элен выйдет замуж за Адама Мелифлуа, Амфисбена вернется в Италию, а Астория с сыном — к родителям. И всё станет, как прежде. Нужно лишь немного подождать…
* * *
Но леди Малфой, как и Генри, недооценивала масштабность и дерзновенность планов Элен Валуа. Прошло всего несколько дней относительного спокойствия, когда Гермиона, скрепя сердце, набралась терпения, и декоративная кошечка показала свои коготки.
В воскресенье утром, двадцатого августа, в отсутствие Люциуса и то время, пока Скорпиус, и Генриетта вместе с ним, под надзором Астории и Амфисбены занимались в большой гостиной танцами со старой шведкой фрекен Ульссон, Элен зазвала Гермиону в дальнюю гостевую комнату, давно пустующую и примечательную разве что отсутствием на стенах картин. Молодая девушка плотно прикрыла дверь и, глубоко вдохнув, повернулась к своей невозмутимой, но заинтригованной визави.
— Нам нужно очень серьезно поговорить, — произнесла она. — Я надеюсь на ваше благоразумие, выслушайте меня до конца. — Элен выдержала паузу, и Гермиона коротко кивнула. — Я влюблена в вашего мужа, леди Малфой, — произнесла девушка, пускаясь с места в карьер.
— Зд'oрово! — невольно вырвалось у Гермионы, и она сложила руки на груди.
— Я говорю абсолютно серьезно, — не дрогнула молодая ведьма, — и, поверьте мне, он отвечает взаимностью.
— Я должна поздравить тебя? — иронически спросила наследница Темного Лорда.
— Всего лишь выслушать, — склонила голову Элен. — Я молода, мадам Малфой, и, в отличие от вас, здорова. Вы — супруга одного из двух последних ныне живущих представителей древнейшей фамилии. Один из них еще слишком мал, и неизвестно, что может произойти с ним в будущем. Волею судеб, вы не способны подарить своему супругу еще одного наследника, в котором он, вы должны
это понимать, весьма нуждается. Не я повинна в этом. Связав Люциуса браком, браком, который он не способен расторгнуть, вы совершаете преступление против древнего рода. Вы, дочь человека, превыше всего ставящего чистоту магической крови, должны хорошо это понимать. Люциус никогда не предложит вам развода и уж тем более не осмелится требовать его. Неповиновение вашему отцу карается смертью, и это знают все. Но вы можете дать мужу свободу. Ваша воля — закон. Подумайте, прошу вас, подумайте над тем, что я сказала! Ведь вы тоже несете ответственность за то, что продолжение рода Малфоев поставлено под угрозу. Вы — виновница гибели сына Люциуса. Я хорошо знала Драко, он долгое время жил у нас с тетушкой в Италии. Это был во всех смыслах достойнейший молодой человек и, что самое важное, продолжатель фамилии. Вы отняли у него жизнь и связали бесплодными брачными узами его отца. Миссис Малфой, вы губите то, что после нельзя уже будет восстановить! Отбросьте в сторону чувства и рассудите здраво. Если вы любите своего супруга или хотя бы уважаете его имя, если вы верны взглядам вашего почтенного отца, — вы должны дать Люциусу развод! Я никогда не говорила об этом с ним, ибо реакцию его предвидеть не трудно. Страх перед вашим отцом — не трусость, а здравый смысл. Но если вы проявите благоразумие, он будет вам безмерно благодарен. Поверьте мне. Не судите сгоряча. Если вы подумаете, вы поймете, что я права. Вы — мудрая женщина. Вы не должны поступать бесчестно со многими поколениями Малфоев! Речь идет о большем, нежели честь или счастье одного человека. Мой роман с вашим мужем — свершившийся факт. И я жду ребенка. Я сделала немало для того, чтобы эта беременность стала возможной в тайне от вашего супруга. Теперь вы видите, что я в ближайшее время подарю этому роду наследника. Мой ребенок должен носить фамилию своего отца и стать залогом будущего многих прошлых поколений! Если в вас есть благородство, честность и чувство справедливости, — заклинаю, дайте Люциусу развод, позвольте ему снова стать отцом и исправьте несправедливость, которую вы сотворили с его единственным сыном.— Какой у тебя срок? — коротко спросила Гермиона, выслушав эту длинную вдохновенную тираду, разученную и отрепетированную заранее.
— Три недели, — с вызовом сказала Элен, сверкнув глазами.
— Поговорим вечером.
С этими словами леди Малфой развернулась и вышла из комнаты, игнорируя возмущение молодой девушки и всё, что та произносила ей в спину.
Стиснув зубы от ледяной ярости, Гермиона быстрыми шагами поднялась в свою спальню.
Она делала четкие, будто заранее обдуманные действия: сменила цветастую летнюю мантию на строгое черное облачение, вытащила из комода увесистый кожаный мешочек, полный золотых галлеонов и положила его в карман; собрала волосы и накинула на плечи длинный легкий плащ с низким капюшоном.
Выкурив у окна сигарету, ведьма внимательно изучила в зеркале свое отражение, скрыла лицо и трансгрессировала в Лютный переулок.
* * *
Скошенные крыши разношерстных построек темной узкой улочки почти не пропускали на грязную мостовую лучи солнечного света. Около лавки ядовитых свечей, под табличкой с названием улицы, о чем-то шептались две старые ведьмы в засаленных мантиях. Впереди шмыгнул в какую-то дверь низенький коротышка в остроконечной шляпе. Больше вокруг никого видно не было.
Гермиона ниже опустила капюшон и быстро пошла вперед, подальше от любопытных взглядов двух старух. Она свернула в тесный проход сразу за большой клеткой, кишащей гигантскими черными пауками, и, протиснувшись между строениями, оказалась в убогом внутреннем дворике. Перед дверью покосившегося домишки сидела старая карга дивной наружности.
Она устрашала взор плоским, как доска, лицом медного цвета с вдавленным, словно от сильного удара, носом. Необычная форма нижней челюсти придавала этому лицу сходство с мордой обезьян крупной породы. Лоб, хотя и низкий, свидетельствовал о сообразительности, которую развила привычка хитрить. Блестящие маленькие глаза, бесстрастные, как глаза тигра, смотрели в сторону. Она точно страшилась ужаснуть окружающих. Синеватые губы приоткрывали ряд ослепительно белых, нетронутых временем, но ужасно неровных зубов. Все черты этой животной физиономии выражали низменность ее натуры. Волосы, лоснящиеся и жирные, как и кожа лица, окаймляли двумя черными полосками головную повязку из дорогого шелка. Уши были украшены двумя крупными черными жемчужинами. Низенькая, коренастая, она напоминала причудливые существа, изображаемые китайскими магглами на своих ширмах.