До и после
Шрифт:
— Ты в порядке?
Он ответил не сразу.
— Мой папа умер в больнице.
Я этого не ожидала. Я просто... тупо сидела.
— Да?
— Ага. И потом я еще раз попал в больницу. Я потерял сознание в школе, и меня забрали в больницу. Они пытались дозвониться до моей мамы, но никак не могли, а когда наконец дозвонились, она так и не приехала за мной. Так я и получил социального работника.
Это был один из его особенных моментов. Как в кухне после похорон Сэма Уэллса. Фостер переживал что-то свое.
— Я слышал, как они звали, — продолжил
Глаза Фостера блестели, а его голос стал тише, когда он снова заговорил.
— Она так и не приехала забрать меня из больницы.
Я кивнула.
— Я знаю, никто этого не говорит, но она и отсюда не собиралась меня забирать. Я знаю, что это никогда не входило в план.
Я посмотрела на аппарат, отмечающий сердцебиение Фостера.
— Мне жаль, — сказала я после долгой паузы, и я действительно сожалела, но я также чувствовала себя не в своей тарелке и не знала, что сказать, чтобы ему стало легче. Так что я снова промолчала, пока Фостер не произнес:
— Ты как-то сказала, что это нормально — ненавидеть ее.
— Это так.
— Ну, я ее ненавижу.
Молчание.
— Хотя я думаю, что она любит меня. Думаю, она бы не отослала меня, если бы не любила. — Он посмотрел на меня с серьезным выражением. — Так ведь?
Я отчаянно желала, чтобы мама с папой были тут. Они бы знали, что сказать, чтобы ему полегчало. Мама обняла бы его, а папа сказал бы что-нибудь правильное. Но я просто позволила упасть нескольким эгоистичным слезинкам, не состоянии даже представить, что он испытывал, потому что знала, что мои родители всегда приедут за мной.
— Так, — сказала я и впервые действительно поняла, каково ему жить с нами. Я всегда предполагала, что он вообще не скучает по ней. Что здесь он счастливее. А как же иначе? У нас есть еда и одежда, и мои родители милые, обычные родители, которые спрашивают, как прошел твой день, и говорят тебе делать домашку. Разве это не лучше той, кого мало волнует твое существование, а свое — и того меньше?
Но она была его мамой, и это была его жизнь. Это все, что он когда-либо знал.
Я посмотрела на Фостера. До этого я не понимала, что люблю его, но я любила. И его боль была моей болью, и она ранила меня, но в каком-то странном смысле это было даже хорошо — знать, что мы можем ее разделить.
Я обняла его, и он заплакал. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что в дверях стоит Эзра.
— Привет, — хрипло сказал Фостер, отодвигаясь от меня.
— Мне прийти попозже? — спросил Эзра.
— Нет. — Фостер вытер нос тыльной стороной руки. — Все хорошо. Заходи.
Эзра шагнул в палату.
— Мы выиграли? — спросил Фостер.
— Не знаю, — ответил Эзра. — Я ушел сразу после того, как тебя увезли. Но мне не разрешили тебя навестить. Пришлось тайно проникнуть сюда, как ниндзя. — Он запнулся. — Ты как, нормально?
— Нет. — Губы Фостера дрогнули,
а глаза снова заполнились слезами.Эзра поразмыслил над этим минуту и сказал:
— Знаешь, что нужно делать?
— Что?
— Зажмурься, очень крепко, и считай до трехсот. Это все, что нужно. Просто считаешь до трехсот, а когда откроешь глаза, пройдет пять минут. Даже если тебе больно, или дела идут дерьмово, или ты не знаешь, что делать, ты только что прожил целых пять минут. И когда тебе кажется, что ты больше не можешь, просто закрой глаза и снова считай. Это все, что нужно. По пять минут за раз.
Глаза Фостера были красными. Он слабо кивнул:
— Хорошо.
— Давайте сделаем это. — Эзра сел на край койки и посмотрел на меня. — Мы все закроем глаза.
Я закрыла глаза, и мы начали считать:
— Один... два... три...
На «сорок четыре, сорок пять, сорок шесть» дыхание Фостера стало ровным. На «сто семьдесят восемь, сто семьдесят девять» я услышала, как он откинулся обратно на подушки. На «двести пятнадцать, двести шестнадцать, двести семнадцать» я протянула руку поверх одеяла, нашла пальцы Эзры и крепко сжала.
Мы досчитали до трехсот.
Я открыла глаза.
Фостер испустил долгий вздох, посмотрел на меня и слабо кивнул.
Я кивнула в ответ. Он крепко зажмурился.
И начал считать заново.
36
Эзра оставался с нами, пока не приехали мои родители. Мама была сама не своя.
— Поверить не могу, что нас не было рядом, — продолжала повторять она. За первые десять минут она взбила подушки Фостера раз двенадцать.
— Я в порядке, — продолжал отвечать Фостер, и это хорошо, потому что, кажется, маме требовалось множество заверений. Клянусь, она готова была заставить его произнести алфавит задом наперед и по порядку, чтобы убедиться, что из его головы не выбили пару букв.
Пока мои родители занимались Фостером, Эзра переместился ближе к двери.
— Спасибо, — сказала я, заметив это. — За... ты знаешь.
— Без проблем.
Эзра достал из кармана телефон, и я впервые подумала о том, что уже поздно.
— Ты, наверное, хочешь домой.
Он помотал головой:
— Нет, я просто... не хотел мешать.
— Ты не мешаешь.
Он слабо улыбнулся, а потом показал мне телефон.
— Джордан пишет мне без конца из приемного покоя.
— Он здесь?
— Ага. Я сказал ему, что с Фостером все нормально, но думаю, мне все же придется выйти.
Мои родители были заняты Фостером, а Фостер, в свою очередь, был занят ими. Так что я пошла с Эзрой в приемный покой.
Линдси, Кэс и Джордан — все сидели здесь. Когда мы вошли, они замерли.
— Чемпион. — Джордан вскочил на ноги и заключил меня в объятия. — Как он?
— Он поправится.
— Хорошо. Отлично. — Он отстранился. — Как ты?
— Я в норме.
— Ты выглядишь уставшей, — сказала Линдси, но потом округлила глаза. — Это не значит, что ты выглядишь плохо, я имею ввиду, ты всегда хорошо выглядишь, просто...