Дикие края
Шрифт:
— И не говори. Верится ли тебе, что вчера в это же время мы были под этими же звездами, даже не подозревая, что… — Он осекается и морщится.
Ему не нужно заканчивать. Я знаю, что он хотел сказать: «…даже не подозревая, что весь мир смотрит, как мы изливаем друг другу души».
— Это кажется нереальным, — соглашаюсь я севшим голосом. Я откашливаюсь и добавляю мягко: — Я рада, что вы с Мэддоксом помирились. Он кажется отличным парнем. И Саммер тоже.
— Нам еще предстоит много работы, — говорит Зандер, глядя на окутанный туманом национальный парк. — Но да, я так счастлив, что
Я тоже усмехаюсь.
— Это звучит как слова самоуверенного всезнайки.
Он смеется, в этом звуке столько облегчения, что мне мгновенно становится тошно от самой себя. Почему я позволяю этому продолжаться?
Но я знаю почему.
Потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Даже если это неизбежно.
Я становлюсь серьезной и собираюсь снова заговорить, но Зандер опережает меня. Его серьезные глаза приковывают мой взгляд.
— Спасибо, Чарли. Ты помогла мне получить роль Титана, и я никогда не смогу…
— Ты сам получил эту роль, — твердо перебиваю я, не давая ему приписать заслугу мне. Мне стоило огромных усилий не броситься к нему на шею, когда он поделился новостью за ужином, особенно когда я видела его озадаченное и обиженное лицо из-за моей холодной реакции. — Мир снова влюбился в тебя, Зандер. Или влюбился заново — называй как хочешь. Я просто была рядом.
— Без тебя этого бы не случилось, — настаивает он.
— Без меня это могло бы случиться проще или быстрее, — спорю я. — Представь, если бы ты был там, — я машу рукой в сторону темных гор, — с кем-то вроде Эмбер. Ты слышал, что сказал Гейб: зрители зацепились за враждебность между нами. С фанаткой такого бы не было. Ты бы быстрее вернул симпатии публики, и Хоук с Бентли не оставили бы вас одних.
Эта мысль больно бьет по мне, особенно когда я вспоминаю слова Гейба в фойе: «Вы сами виноваты, что всё зашло так далеко». Он прав, даже если мы с Зандером не могли знать, что наши ранние стычки приведут к тому, что нас бросят на произвол судьбы.
— Может и так, — медленно произносит Зандер, — но только благодаря тому, что нас оставили одних, я смог открыться настолько, чтобы снова понравиться людям. — Он делает паузу и добавляет многозначительно: — И, кажется, Гейб использовал слово «химия», а не «враждебность». Это большая работа.
Я стараюсь не смотреть на него.
— Как бы он это ни называл и как бы всё ни обернулось… я хочу сказать, что ты заслужил «Титана» сам, благодаря тому, какой ты есть. И я… я правда за тебя рада.
Наступает тишина, прежде чем Зандер тихо говорит:
— По тебе не скажешь.
Услышав этот покинутый тон, полный болезненного понимания, я начинаю часто моргать, чтобы сдержать слезы. Я не могу удержаться: беру его за руку, крепко сжимая её, и смотрю прямо в его печальные голубые глаза. Боль в его взгляде заставляет мое сердце ныть — я понимаю, как это убивает его. И меня тоже.
Но это должно быть сделано. И как бы эгоистично я ни хотела оттянуть этот момент, дальнейшее промедление только усилит боль для нас обоих.
И я решаюсь.
— Ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет, — шепчу я, выдерживая его скорбный взгляд. — Последние несколько дней мы были в собственном коконе.
Но теперь мы вернулись, и реальность такова: наши миры слишком разные. Ты и сам это знаешь, Зандер. Скажи мне, что я не права.Его пальцы сжимаются, и он накрывает мою руку своей второй ладонью, заключая её в замок.
— Мы можем справиться.
Я качаю головой еще до того, как он договаривает.
— Не можем. И я не уверена, что должны. — Он замирает, и я спешу объяснить: — Тебе предстоит запереться в студии на съемках фильма десятилетия. Всё твое внимание должно быть там. И так и должно быть, потому что ты заслужил это, ты должен наслаждаться каждой секундой без лишних помех. А что касается меня…
— Тебе нужно увидеть мир и найти свое место в нем, — договаривает Зандер с печальным, понимающим вздохом, — а не торчать в Лос-Анджелесе, ожидая меня после восемнадцатичасового рабочего дня, когда я буду слишком измотан, чтобы просто тебя увидеть, не говоря уже о чем-то другом.
Мои брови взлетают вверх. Он предположил, что я поеду с ним в Лос-Анджелес, хотя мы ни разу об этом не говорили. Но несмотря на удивление и мгновенную мысль «почему это я должна всё бросать и ехать к нему?», прежде чем я поняла, что его догадка основана на моем желании путешествовать, я борюсь со слезами от этой картины. Потому что какая-то часть меня хочет этого. Я хочу увидеть его дом, его жизнь. Хочу познакомиться с его родителями, проводить больше времени с Саммер и Мэддоксом. Я хочу ждать его в конце долгого дня, даже если у нас будет всего пара минут перед тем, как он отрубится. Я хочу быть рядом с ним во время взлетов и падений в этой безумной индустрии. Я хочу всего этого, отчаянно.
Но я также знаю, что сейчас не время. Мне нужно сначала реализовать свои мечты, прежде чем я смогу поддерживать его в его собственных. На этот раз мне нужно быть эгоисткой, даже если это означает принести в жертву что-то драгоценное: его.
— Прости, — шепчу я, видя, как его глаза блестят от слез. — Я бы хотела, чтобы всё было иначе. Но мама всегда говорила мне, что всё случается по какой-то причине. Я должна верить, что она права. Давай просто будем благодарны за то время, что у нас было. Оно было особенным для нас обоих, и мы никогда его не забудем.
— Почему ты говоришь так, будто это прощание? — хрипло спрашивает Зандер.
— Потому что так и есть, — отвечаю я. — Так должно быть.
— Мы можем разъехаться в разные стороны, но мы живем в мире технологий, — говорит он, не желая понимать. — Мы можем созваниваться, общаться по видеосвязи, писать сообщения, электронные письма…
Я вырываю руку и вскакиваю на ноги, не в силах больше сидеть. Эмоции затапливают меня. Я начинаю мерить шагами траву, огни гирлянд расцвечивают мое белое платье золотыми пятнами.
— Ты правда думаешь, что сможешь это вынести? — спрашиваю я. — Потому что для меня оставаться на связи, но не быть рядом… это как… как отрубить руку и медленно истекать кровью.
Зандер тоже встает.
— И что же? Ты хочешь прижечь рану? Ты правда этого хочешь — оборвать всё сразу, чтобы мы больше никогда не виделись и не разговаривали? Вообще никогда?
— Я не «хочу» этого, — я всплескиваю руками. — Мне это нужно. Всё остальное будет слишком болезненным. И тебе это нужно так же сильно, как и мне.