Девочка-медведь
Шрифт:
— Для меня она всегда была принцессой.
Я рычу от расстройства и разочарования.
— А Мамочка знает? — спрашиваю я. — Знает, что ты мой отец?
— Нет, что ты, — мотает головой Анатолий, — я хотел сказать ей. В смысле, вам обеим сказать, но… — Потупившись, он разглядывает свои лапы. Его глаза как огромные серебристые озёра.
— Так давай, объясни мне, что к чему, — требую я. — Объясни всё как есть. Без утайки и этих твоих россказней. Чтобы я поверила, что ты говоришь мне правду.
Анатолий кивает, открывает рот… но не может вымолвить ни слова. А когда заговаривает, его речь становится разительно непохожа на тот
— Когда я был маленьким, мы с родителями жили в лесу. Но сколько я их помню, они всегда были медведями, и обитатели леса звали их Царь-Медведь и Царица-Медведица.
Я тоже чаще всего был медведем, в смысле медвежонком. Но бывало, что проснусь поутру, глядь: я мальчик. Так и ходил мальчиком весь день, целую неделю или вообще месяц, а потом снова поутру медведем просыпался. Родители говорили, это из-за того, что мы все прокляты и я, мол, это проклятие перерастаю.
— Но до конца ты из него так и не вырос. — Я смотрю Анатолию прямо в глаза, и он опускает голову.
— Нет, не вырос. Чем старше делался, тем дольше оставался человеком. В конце концов из лесу ушёл, в рыбаки подался. С годами совсем перестал в медведя превращаться, как отрезало, — Анатолий грустно улыбается, — почти убедил себя, что сам себе про медведя навыдумывал, ну, в смысле детских фантазий. А потом встретил Настасью, у нас родилась ты и…
— Я что, родилась медведем?
— Поначалу-то нет. Девчушкой ты родилась, и мы назвали тебя Елицей, уж очень ты крепенькая была, ладная, ну прямо ёлочка.
У меня отвисает челюсть — оказывается, у меня раньше было другое имя! Но Мамочке-то неоткуда было его узнать, вот она и назвала меня Янкой, потому что считала меня такой же сильной и красивой, как наша речка Серебрянка. Имя Янка больше мне подходит, ведь речки тоже, как и я, меняются.
— На шестой день жизни ты превратилась в медвежонка. Ох, видела б ты лицо твоей матери, — плечи Анатолия сотрясаются в беззвучном смехе, — но не сомневайся, она тебя сильно любила и ей всё равно было, как ты выглядишь. Зато я понял, что нельзя этого так оставлять. Всё моё детство мне враз вспомнилось. И что горше всего жить не пойми кем, то в человека, то в медведя обращаясь, как в капкане посерёдке застрявши… Очень я хотел уберечь тебя от такой доли.
Анатолий разглядывает своё огромное медвежье тело и хмурится.
— Отправился я к матери моей, Царице-Медведице, уговорил, чтоб она прошлое своё вспомнила. Сколько дней вспоминала, не скажу, но из крох, что она наскребла в памяти о жизни человеческой, понял я всё о том, как и почему Липовое дерево проклятие на нас наслало.
— И пришёл сюда? Дерево искать, да?
— Думал, сам смогу дело это уладить, — тяжело вздыхает Анатолий, — думал, сумею мимо Змея прошмыгнуть и умолю дерево снять проклятие…
Глаза Анатолия наполняются слезами.
— А сам сдуру только разъярил Змея окаянного, а твоя мама бросилась выручать меня и… — он всем телом содрогается, словно хочет подавить рык или рыдание, — на моей совести смерть её.
Я уже готова пожалеть Анатолия, обнять его, но не сдвигаюсь с места и жду продолжения, морозный воздух через шерсть покусывает меня.
— Валялся я, весь изломанный да обожжённый, подле логова
дракона огненного. Там и помер бы, кабы яга Валентина не спасла.Вот оно что! В избушкином рассказе о спасении души рыбака говорилось про Валентину и Анатолия.
— Даже когда Валентина вернула меня в мир живых и исцелила мои раны, я ещё много дней думал, что умру от разбитого сердца. Не мог я на глаза тебе показаться после всего, что натворил. Но тайком подглядывал за тобой, что ни день глядел, и моё сердце мало-помалу исцелялось, мужеством наполнялось. Думал: ещё чуть-чуть — и так душой окрепну, что смогу отцом тебе достойным быть. — Анатолий поднимает голову, его глаза искрятся воспоминаниями. — Иногда ты бегала медвежонком, а иногда девчушкой, но всё время лучилась счастьем. Бабушка души в тебе не чаяла, а ты резвилась-забавлялась и каждой клеточкой своего тела смеялась от радости. Не нуждалась ты во мне, в тоске-печали моей.
Я рвусь возразить — нарычать на него, что всё равно нуждалась в отце, хоть в грустном, хоть в каком, что он по-любому должен был взять меня к себе и растить, раз я ему дочь. Но глаза Анатолия полны такой муки и раскаяния, что мой гнев остывает и его уносит, как клочки Змея метелью.
— Сам знаю, что кругом виноват, — печально вздыхает Анатолий. — Только понял это слишком поздно. Тебя уже забрала к себе Мамочка, и удобного момента во всём тебе признаться как-то не подворачивалось.
— Как я оказалась у Мамочки?
— Пришёл я однажды на тебя поглядеть, а тебя нет. — По мохнатой щеке Анатолия сползает слеза и, застыв на морозе, поблёскивает как звёздочка. — Твоя бабушка сказала, что отдала тебя человеческой женщине, чьё сердце переполнялось любовью.
— Так бабушка сама отдала меня?
— Но не потому, что не любила или не хотела, чтоб ты жила с ней, — спешит объяснить Анатолий, — она думала, так для тебя лучше всего будет. Чем дальше, тем дольше ты была человеком, вот бабушка и решила, что ты счастливее будешь с человеческой матерью, чем с ней. Ты не думай, она Мамочку не с бухты-барахты выбрала. Месяцами подглядывала, как та травки свои целебные в лесу собирает, а когда Мамочка забрела к пещере, бабушка твоя возьми да подтолкни тебя к ней в руки.
Я, как всё узнал, выследил, где ты с Мамочкой живёшь. Тогда уже решился, что всё как есть расскажу и заберу тебя к себе, чтоб самому растить. Но… — Анатолий снова вздыхает и качает головой, — видел я, как счастливо вам с Мамочкой живётся, как любит она тебя, как лелеет. Вы сразу друг к дружке сильно привязались, душа в душу зажили, и не посмел я лезть к вам с правдой своей. Понял, что такой горемыка, как я, не сможет так заботами тебя окружать, как Мамочка. Уж как я старался, всё равно не поворачивался язык правду сказать, и всё тут. Прости ты меня. Не думай, что я не любил тебя или растить не хотел… неправда это. Очень я люблю тебя, больше всего на свете хочу, чтоб ты семьёй моей была.
Моё сердце смягчается, но в следующее мгновение я снова закипаю гневом, вспомнив, как проснулась медведем.
— Мог бы хоть намекнуть мне насчёт проклятия, — взрёвываю я, — хоть как-то подготовить меня ко всему этому! — Я опускаю взгляд на свои лапы и качаю головой.
— Нет мне прощенья, но я твёрдо верил, что больше ты в медведя превращаться не будешь. С тех пор как ты поселилась у Мамочки, ты всё время оставалась человеком, вот я и решил, что жизнь с ней вдали от леса раз и навсегда развеет проклятие.