Дева гор
Шрифт:
Дрогнули его ресницы, а в следующее мгновение он открыл глаза. Рывком сел, тряхнул головой, отбрасывая упавшую на лоб прядь — как козленок, отгоняющий слепней… Потянулся к одежде, достал что-то — это был найденный во время сбора хвороста древесный корень. Осторожно дотронулась до его находки. «Поющее древо». Оно лежало между их ладонями и пело. Значит, Волк тоже слышит неведомую для многих песнь. Волк… Враг рода моего и мой враг. Возлюбленный, обретенный на радость и горе…
Он тем временем достал завернутые в тряпицу лепешки — те, что она дала ему в дорогу. У родника поели, и лепешки показались слаще праздничных пряников. После он принялся что-то
Но сквозь черное облако смерти пробился к ней ясный свет его взгляда: на ладони Волка лежала птица, вырезанная им из поющего древа. Он протянул ее Эйки, а когда она взяла, стукнул себя кулаком в грудь:
— Гэрг!
Гэрг. Волк. Так кричали его соплеменники, увидев Одноглазого. Значит, надо назвать ему свое имя…
— Эйки, — и показала на птицу.
Волк смотрел, не понимая, и Эйки прутиком нарисовала на земле раскинутые крылья и повторила свое имя. Глаза его радостно блеснули.
Потом она легонько коснулась пальцами зажившего шрама у него на груди, и пришел черед Волка рисовать то, что он не мог поведать словами: костер и фигурки вокруг, в руках одной из них — тлеющая головня. Затем, оторвавшись от рисунка, ткнул рукой в одну сторону, в другую. Схватился за грудь и вопросительно посмотрел на нее: ну как, поняла?
Чего ж было не понять. Стало быть, такие у них испытания — вроде тех, что устраивали им в мадане, только они искали коренья и травы, а он должен был увернуться от головни. Потянулась губами к следу от ожога, поцеловала, и в это мгновение рядом раздался шум крыльев. Эйки подняла голову и, увидев мамину птицу, вскочила с криком: «Та кама амаки!» Птица, подлетев, закружила над их головами, вслед за первой появилась вторая, и Волк улыбался, радуясь тому, что они не улетают.
Но не может земное блаженство длиться вечно… Качнулись вдали кусты, и показались полные ужаса глаза глядящего на них Чагалги. Он все видел! Он приведет с собой людей! А Волк один. Они убьют его. Забьют камнями, а если камней поблизости не окажется — будут рвать ненавистного чужака руками, зубами…
Накатила черная волна, и нечем стало дышать: кромешная тьма кругом, и даже крик о помощи не вырвется, замрет на губах, потому что некому помочь, никто не спасет. Из мрака наплывали распяленные в крике рты обезумевших женщин, камни в их руках…
Придя в себя, Эйки увидела, что лежит на земле. Волк крепко обнимал ее, полные тревоги глаза ничего не замечали вокруг. А если бы пришли его убивать? Цепляясь за Волка, она встала и показала на доспехи: надень. Он не двинулся с места. Эйки сама подняла их, пальцами ощутив глубокую вмятину на одной из пластин. Как страшен удар, оставляющий такой след… А сколько их было и сколько будет еще! Не выпуская доспехов из рук, уткнулась головой в его плечо. Он обнял ее, но холодное железо разделило их. Молча надела на него доспехи, затянула ремешки, застегнула пояс, — и он стоит перед ней, готовый к новым походам. Война — вот невеста его и жена.
Силясь подавить рвущееся из груди рыдание, прижала руки к серебряным крыльям. Память о матери. Ее талисман. Мгновение — и мамина птица лежит на раскрытой ладони. Еще мгновение, — и она парит на его закованной в броню груди. Да хранит тебя дыхание моря. Да
хранит тебя вечное небо. Да хранит тебя Белоликая. И любовь моя…«Иди».
ИДИ ЖЕ. ИДИ.
Волк уходил, озаренный светом закатного солнца. И вдруг остановился. Сердце Эйки замерло: не оборачивайся! Только не оборачивайся…
Он надел шлем. Солнце блеснуло на нем. И в тот же миг Волк обернулся. Долгим взглядом окинул ее, словно хотел навсегда запомнить такой: темные волосы — точно крылья испуганной птицы, тоска и отчаяние во взгляде. Что ты наделал, Волк! Зачем оглянулся…
Он постоял немного. Поднял вверх руку, сжал в кулак, коснулся лба. Прощальный взгляд, прощальный отблеск солнца на шлеме… И погасло все. Тьма упала на мир.
Почему я не могу застыть, обратиться в скалу, на веки вечные замерев в ожидании того, кто не придет никогда? Никогда… Удушливый запах храмовых курений бил в ноздри, слух терзал плач жриц по мертвому богу:
«Камнем стало сердце мое…
Камнем стало тело мое!»
Не разбирая дороги, Эйки брела, покуда не услышала негромкое журчание. Холодок пробежал по телу, от ужаса высохли слезы, и она увидела: тускло светилась во мраке белая скала, и струились по ней два потока, дробясь о камни. Белоликая…
Сжавшись в комок, ничком упала она на землю. И когда лежала без сил, без движения, явилось ей страшное видение: грязные глыбы льда и снега громоздились на том месте, где недавно стояло родное селение. Холодный ветер бесновался и выл над ледяной пустыней…
В чувство ее привел свет утренней зари, но чем ярче разгорался день, тем сильнее становился объявший душу ужас: давно, в прошлой жизни, женщина по имени Нэкэ учила ее молиться божественной Деве, прося уберечь от дыхания белого змея. Сейчас Эйки чувствовала его в зябко дрожащем воздухе. Надо предупредить своих. Предупредить, пока не поздно. А тело горит, как в огне. Перед глазами — багровые сполохи, будто неведомая сила разбила плавающий в сизом дыму пожарищ солнечный диск на мелкие осколки. Дым стелется над землей. Языки пламени лижут высохшие от жары стволы деревьев. Трещат сухие сучья, вскипает вода в озерах. Небо пылает, и мечется в огне ослепшая птица с опаленными крыльями. Где ты, любимый! Спаси…
Голос… Чей это голос? Отец восстал из мертвых, собрав выбеленные дождями и ветрами кости, и пришел темными ночными дорогами к родному порогу? Но почему один, где Ничил? Или Йару прибежал поиграть? Подожди, Йару. Я сейчас. Камни впиваются в босые ступни… Надо дойти до родника… Холодная вода остудит иссушающий жар… Холодная? Она горячая…. Горячая, как хлещущая из раны кровь…
Из тьмы возникли и надвинулись на нее лица женщин с мертвыми глазами. Почему у них мертвые глаза? Сквозь крики и стоны пробиваются слова черного проклятья: «Бездна пусть поглотит тебя, отродье чужеземной шлюхи! Пусть выжжет тебя изнутри поганое волчье семя! Пусть падальщики склюют твое грязное тело!»
Плевков в лицо Эйки не почувствовала. Дикий вой мертвых женщин оглушил ее. От полетевших следом камней она не уворачивалась. Больно не было. Дали бы сказать… А из пересохшего горла вырывался лишь хрип, распухшие губы еле шевелились:
— Уходите… Уходите отсюда. Дыханье белого змея близко. Уходите. Здесь нельзя оставаться…
Харбасан. Жена Ничила. С ненавистью глядит на нее, прижимая к груди ребенка. Эйки качнулась к ней, — она отшатнулась, заслонив собой дитя.
— Уходи… Спаси его… и себя…