Дева гор
Шрифт:
— Ты зачем эту корягу подобрала?
Добыча Эйки вызвала переполох и в доме травниц. Матушка Ниргисин тут же послала за старшей жрицей. Та, явившись, положила узкую бледную ладонь на «корягу» и замерла, прикрыв веки. Все вокруг стояли не шелохнувшись. Жрица тихо проговорила:
— Живое древо. Поющее…
Едва она открыла глаза, наставница без промедления передала ей поднос. Жрица благоговейно уложила на него то, что назвала «поющим древом», и, легко подняв свою ношу, вышла. Ниргисин последовала за ней.
— Ну, теперь наша сказочница нос задерет, — раздались голоса. — А нас заставят еще и бревна
Но вскоре неожиданно для всех Эйки опозорилась, впервые в жизни не выполнив задания, когда им поручили набрать ягод отолук.
Дили от досады готова была волосы на себе рвать:
— У меня этих ягод полно было, запросто могла тебе отсыпать, но мне и в голову не пришло, что ты их не нашла! Ты же ничего не сказала…
— Я нашла их.
— Что ж тогда не принесла! Тебя не поймешь…
— У нас говорят — ягоды эти выросли из крови Златокудрого. Даже вымазаться ими — не к добру…
— А девчонки сказали, если их сок незаметно подмешать в питье мужчине, он за тобой будет ходить, как привязанный…
— Ты бы хотела, чтобы мужчина в твое питье этих ягод подбросил?
— У мужчин на это ума не хватит! Где им…
— Ты-то откуда знаешь?
— Мама говорила. А если ты никому на свете не веришь, можешь сама убедиться. Уйдешь из мадана и проверишь, так это или не так. Хотя… Теперь-то ты, наверное, передумала насчет обета?
— Нет.
…Годы шли, но тоска не проходила, затаившись на самом донышке души. В хранилище, беря пучки горных трав, Эйки глотала слезы, вдыхая пряный запах, а ночью, свернувшись калачиком под одеялом, думала об отце: вот он приходит из леса, и никто не встречает его. Один сидит он в пустом доме, сгорбившись у очага, и мерещатся ему в пламени вспыхивающие золотом волосы…
Отец, я вернусь к тебе! Я вернусь! Это была ее молитва. Ее обет.
На девятый год пребывания в мадане у Эйки с товарками появилась новая обязанность: ежевечерне, едва внешние ворота закрывались, шли они с пучками травы килин окуривать обитель. Впереди шествовали факельщицы, но запаливали траву от особого огня, который несли следом в жаровне. Переносная жаровня была довольно тяжелой, и охотниц таскать ее по всему мадану не находилось, однако Эйки с Дили, приноровившись к этому занятию, полюбили его: идешь далеко позади всех, никто не подслушивает твои разговоры, а если девчонки прибегут запалить новый пучок, всегда успеешь или замолчать, или переменить тему.
Мирное течение обходов было нарушено только раз — после того, как одна из младших учениц, запертая за неповиновение в колодец, всполошила всю обитель. Провинившиеся обычно вели себя тихо, чтобы не продлить время своего заточения, но она, как рассказывали, визжала, бросалась на дверь, а прибежавшим на шум прислужницам кричала, что видит храм, объятый пламенем. Много дней подряд мадан гудел, как растревоженный улей, а виновница всеобщего переполоха отлеживалась в доме травниц, поивших ее успокаивающими отварами. Никого из учениц к ней близко не подпускали, и слухов с каждым днем становилось все больше. Вместо килина обитель теперь окуривали травой тэмэх, которая, как считалось, была более действенной. Дили от нее чихала, страдальчески морща нос:
— Ох, Белоликая, когда это кончится… Как ты думаешь, она и вправду что-то видела?
— Не знаю.
— Вот
всегда ты так! О чем тебя ни спроси, все «не знаю» да «не знаю». А кто знает? Говорили, что одной из гадальщиц приснилось, что наша обитель парит в небе.— Это которой?
— Да она умерла давно.
— А-а…
— А что: «А-а»? Думаешь, раз человек умер, так уже и снам его верить нельзя?
— Да, может, и не было никакого сна. У нее ведь теперь не спросишь.
— Нет, это совершенно точно. Мне рассказывали… Приснилось ей в колодце, что она сидит среди ветвей…
— Гадальщица?
— И нечего смеяться! Ясно, что не сама гадальщица, а ее душа…
— Ну, понятно, раз она умерла…
— Так ведь это ей при жизни снилось! Но если ты будешь смеяться, я рассказывать не буду… — Дили обиженно насупилась, и Эйки примирительно сказала:
— Хорошо, хорошо… Что дальше-то было?
— Дальше… Вот, значит, сидит она, сидит, и ничего вокруг не узнает. То есть место знакомое, а обители нашей нет. На земле нет, а в небе есть. Вот и что такой сон может означать?
— А как она сама его толковала?
— Кто?
— Та гадальщица.
Дили пожала плечами.
— Ну и не надо голову ломать.
— Эйки, а как понять, вещий сон или пустой? Нам говорили: те сны, что снятся в колодце, всегда сбываются. Но мне там совсем ничего не приснилось, а тебе чушь какая-то…
Тут раздался треск, уголек, отскочив, обжег Дили руку, она, вскрикнув, шарахнулась в сторону, и Эйки стоило немалых усилий удержать в одиночку неудобную ношу.
На Дили лица не было:
— Это ведь дурной знак!
— Нельзя же во всем подряд знаки видеть.
— Как это во всем подряд! — Дили задохнулась от возмущения, а к ним уже бежали испуганные девчонки:
— Что тут у вас?
Дили трясла рукой, дуя на ожог.
— Уголек отскочил.
Подбежавшие превратились в немые изваяния. Кто-то прошептал:
— Ну вот, началось. Ждите теперь…
И сразу загалдели все разом:
— Она видела, что храм горит! А теперь вот это… Надо жрицам сказать…
Иные горячие головы готовы были тут же сорваться с места, но Эйки проявила здравомыслие:
— Закончим обряд. Пусть кто-нибудь один сбегает…
В одиночку никто идти не хотел, после долгих препирательств выбрали двух вестниц, а остальные двинулись дальше, с утроенным усердием размахивая дымящимися пучками. Лишь обойдя мадан полностью, они остановились, чтобы перевести дух.
У внутренних ворот белели во тьме одеяния старших жриц — взглянув на руку Дили, они сдержанно пожелали им впредь при совершении очистительных обрядов о посторонних вещах не разговаривать и удалились.
Дили смотрела на Эйки с ужасом:
— А вдруг они меня в колодец упрячут?
— Не упрячут. Когда и кого перед принятием обета наказывали?
Дили молча посмотрела на нее и больше за весь вечер не произнесла ни слова.
После Йалнана Эйки — единственную из всех — вызвала настоятельница. Очутившись во второй раз в ее покоях, она снова почувствовала себя напуганной девочкой: тут ничего не изменилось, словно время за этими стенами текло по-другому. Глаза настоятельницы, своей глубиной и синевой напоминавшие и небо, и море, были все так же прекрасны, и проникающий в самую душу голос звучал так же завораживающе: