Детокс
Шрифт:
Все уже там, и ждут только меня. Ленка и Дэн ведут себя так, словно… словно не знают, как им себя вести. Они избегают смотреть друг на друга и держатся на неестественном расстоянии – слишком далеко для любовников и слишком близко для просто приятелей. Я вспоминаю своё смущение наутро после провальной вечеринки – Боги, кажется, это было сто лет назад!
Рома мимолётно целует меня в губы, и меня моментально скручивает от желания прижаться к нему всем телом. Мои пальцы подрагивают, когда он берёт меня за руку. Я прерывисто вздыхаю и улыбаюсь. Его взгляд вспыхивает – кажется, он меня понимает.
Мы гуляем, болтаем о пустяках и выпиваем по паре коктейлей. Постепенно
– Пойдёмте, посидим на качельках, – говорит он, и я с готовностью иду за ним.
Мы устраиваемся на детских качелях, таких крошечных, что нам приходится сидеть буквально друг на друге. Меня это вполне устраивает, я придвигаюсь ещё ближе к Роме, и он обнимает меня за плечи. Но почему он не поцелует меня по-настоящему, наконец? Здесь же почти никого нет, а даже если бы кто-то и был, что с того? Так почему?
Я уже поворачиваюсь к нему, чтобы задать этот вопрос, и буквально натыкаюсь на его взгляд – тревожный, растерянный, с ощутимой ноткой горечи. Словно он хочет сказать мне что-то неприятное, но никак не может начать.
– Ром… что-то случилось? – осторожно спрашиваю я.
– Что? Нет, ничего, – его лицо расслабляется как по волшебству. – Так что, завтра вам в институт, да? Первый день настоящей учёбы?
– Да, – я рассеянно киваю. Какого чёрта он заговорил про институт, я сейчас вообще не об этом думаю!
Но именно об институте Рома и продолжает говорить. Он просит меня не прогуливать много хотя бы на первом курсе, дружить или, по крайней мере, поддерживать хорошие отношения со старостой группы, не пить на лекциях и не приходить в институт пьяной, не забыть взять учебники из библиотеки и не потерять их в течение года… От всех этих наставлений у голова идёт кругом. То и дело в его речи проскальзывают выражения типа «новая жизнь», «теперь всё будет по-другому», «теперь всё по-взрослому». В конце концов, в моей голове начинает звучать рефрен «всё изменится, всё изменится, всё уже изменилось». И от этого становится сначала слегка не по себе, а потом и вовсе очень тревожно. Я уже готова прервать его и задать парочку серьёзных вопросов о том, что происходит, но именно в этот момент мне звонит мама и напоминает, что уже одиннадцать.
– Чёрт! – беспомощно выругиваюсь я. – Пока ты тут вещал про моё славное будущее, уже почти ночь наступила. Мне пора домой, завтра вставать рано.
У Ромы снова странный взгляд – словно он хотел сказать что-то плохое, но не успел, и теперь разрывается между облегчением и досадой. Я уже собираюсь наплевать на время и всё же вытрясти из него правду, но он встаёт и протягивает мне руку.
– Кто я такой, чтобы мешать вашему образованию и вашему драгоценному сну? – ухмыляется он. – Пойдёмте.
Пока мы идём через парк, меня не покидает ощущение тревоги. Внезапно я понимаю, что всё это время на качельках Рома был сам не свой, что напряжение не покидало его ни на миг, и что все эти разговоры про моё будущее всё же вели к чему-то, чего он сказать не успел или не решился. А ещё – что он так и не поцеловал меня по-настоящему, как свою женщину.
И ещё кое-что: мы идём к трамвайной остановке, значит, он не собирается провожать меня до дома, и поговорить по дороге не удастся. Значит, мы расстанемся буквально через пять минут – вот так.
– Ром, – начинаю я.
– Вы ведь доедете сами? Я посажу вас в трамвай, – он на меня не смотрит. Я крепче сжимаю его руку.
– Ром, что всё-таки
случилось? – настаиваю я. – Ты сегодня какой-то… – пытаюсь подобрать правильное слово, – Чужой.Вот оно. Это именно то слово, что вернее всего описывает мои ощущения. Чужой. Далёкий. Он рядом со мной, он держит меня за руку, но в мыслях он где-то далеко, так далеко, что мне туда не дотянуться.
– Глупости, – мягко говорит он, отпускает мою руку и обнимает за плечи. Я льну к нему, наслаждаясь теплом его тела.
– Глупости, – послушно повторяю я. – Просто я так не хочу, чтобы лето заканчивалось. Но ты прав, с завтрашнего дня – новая жизнь.
– Да, – говорит он еле слышно.
Мы так и стоим в обнимку, пока вдалеке не показывается трамвай. Тогда он прижимает меня к себе ещё крепче и целует с каким-то отчаянием и исступлением. И я забываю обо всех тревогах и погружаюсь в этот момент – пусть бы он длился и длился вечно. Затем Рома отстраняется и пристально смотрит на меня – словно пытается запомнить мои черты.
С дребезжанием и грохотом подъезжает трамвай.
– Иди, – хрипло шепчет Рома. – Удачи тебе, маленькая.
Он выпускает меня из объятий, и мне моментально становится холодно. Пожалуй, Ленка права, пора подумать об осенней куртке. Я залезаю в трамвай, расплачиваюсь с кондуктором и выглядываю из окна, чтобы, как обычно, помахать Роме рукой на прощание.
Но остановка уже пуста.
Глава 5
Чужой
Я прихожу домой в подавленном настроении. Тревога не отпускает – настолько сильная, что я даже не вспоминаю о том, что завтра мне нужно в институт, хотя мама напоминает об этом не меньше сотни раз. Я машинально иду в душ и съедаю половинку йогурта, а потом, когда мама засыпает, ещё часа два сижу на подоконнике и курю одну сигарету за другой. Пробирает противная дрожь – то ли потому, что ночами на улице уже по-осеннему холодно, то ли из-за того, что я слишком напугана всем происходящим. Что, в конце концов, случилось? Что пошло не так?
Это же не могло быть прощанием, ведь нет? Это был не прощальный разговор и не прощальный поцелуй? И всё же, почему он так странно себя вёл? Почему вдруг заговорил о будущем, почему дал мне столько наставлений – как будто не собирается звонить и узнавать, как у меня дела, как будто не сможет в любой момент отчитать меня за прогулы… С каких пор его вообще стало волновать моё поведение – его, который вечно относился к моим выходкам как к чему-то забавному и милому? И что он так и не смог сказать? Неужели это всё, конец? Но почему, Боги, почему? Я пытаюсь найти хоть одну адекватную причину, но просто ничего не приходит в голову.