Часовщик
Шрифт:
– Бирджан, у тебя молодые глаза, что там за беспорядок?
– Кажется, они начали делить добычу, не взяв крепость... нет, несколько человек упали...
– Наведем порядок. Десяток, ЗА МНОЙ!
Ильчир был хорошим лучником. Очень хорошим, только бедным, как и весь род. Поэтому он не лез на стену среди такого же молодняка, а приглядывал за событиями верхом. Он не видел, как со стены соскочил воин с двумя саблями - смотрел в другую сторону. Когда вокруг быстро вертящейся фигуры начали падать сородичи, Ильчир успел выстрелить трижды. Потом в свалку вклинился янычарский десяток, и Ильчир перестал стрелять, чтобы не задеть своих. Он так старался разглядеть, что творится в свалке у стены, что не сразу услышал отчаянный крик сзади, промедлив больше секунды. За эту секунду выпущенная боевым холопом Феофаном стрела пролетела шестьдесят метров. Так что развернуть
Сто пятьдесят человек - немного по мерке Мировых войн, что первой, что второй. Для Османской империи, Ирана, или Китая - тоже не густо. Но в схватке за небольшую крепостцу у южной границы русских земель, полторы сотни поместного войска, ударившие в спину осаждавшим решили исход дела. В полном соответствии с традициями Голливуда, "кавалерия из-за холмов" вылетела как козырь из рукава, с неширокой лесной дороги и нанесла татарам удар в спину. Сначала врага накрыло облаком стрел - не соревнования в меткости шли, а стрельба по площадям - "в ту сторону", в толпу. Стрелки торопились посечь побольше врагов стрелами - пока никто не стреляет в ответ, пока часть конницы и все спешившиеся для штурма вообще глядят в другую сторону. А потом началось буквально избиение - копья и сабли собрали в тот день немалый урожай. Уйти не удалось никому.
Сначала вокруг стало просторно - никто не стремился достать по дурной голове, не бил в спину, не подставлялся в ударе. А потом я упал. Поскользнулся на чем-то липком, и буквально воткнулся в землю. Что-то не слишком мягкое попало прямо под голову, из правой руки выскользнула сабля, а потом наступила темнота.
М-да, повоевал - это вторая мысль была, как очнулся. Первую приводить не буду - вдруг среди читателей барышни окажутся. Кто я, где я? Тушка болящая, на лавке лежащая. Руки гудят, ноги гудят, к голове лучше не прислушиваться - оглохнуть можно. Лежу, пытаюсь глаза открыть. Правый открылся, левый упирается - дайте, мол, отдохнуть. Дожал саботажника, сфокусировал - вижу потолок надо мной деревянный. Стен не видно, а голову повернуть не получается. Так, теперь запускаем мозги - где там кривой стартер? Дыхательные упражнения срабатывают, правда не сразу. Кстати похоже, возвращается слух. Кто-то стонет неподалеку, кто-то сопит. Голос слышится - отнюдь не ангельский - "потерпи мол, сейчас ужо". Что там за ужо и кому делают? Пытаюсь повернуться к голосам.
Картина углем - средневековая стационарная хирургия. Агафий, сам с повязкой на ноге, штопает кого-то - не очень видно, кого. Как раз сейчас повязку накладывает товарищу по несчастью. Кстати, у меня-то с этим как? Сел, оглядываюсь вокруг - ну и себя, разумеется. Людская - был я здесь, точно. Покалеченных немного - семь человек. Ага, остальные значит или уже ходят, или их закапывать скоро будут.
– Очухался, брате? А то лежишь пласт-пластом второй день, не знали уж, что и думать. Вроде, пляска ... битва, все соки из тебя выпила, не знал, встанешь ли?
– Брате во пляске мечей... брате - дивно такое от бывалого воя слышать, Агафий. Давно не слыхал, прямо душу греет. Али есть еще белые волки в русских лесах? Выдаю по наитию, на старом сказе о посвятивших себя Небесному Воину, то ли сказке, то ли были.
– После договорим. Агафий словно спохватывается, и начинает преувеличено усердно бинтовать раненого.
– Ты, Олег, попробуй - ноги-то держат? С кузней твоей неладно - попалили её. Погляди, заодно пройдись - оно полезно, пройтись-то.
Не хочет он говорить при "молодом" - Митрохе, который попадается на глаза, как запятая при расчете себестоимости DDP по коэффициентам. Ладно, дан приказ ему на запад - в смысле конкретно, слепой на ощупь различит, намекнули о разговоре после. Возможно, у кузницы - вернее, её пепелища. Это я вижу со стены - высоко сижу, далеко гляжу. Так, подгибающиеся ноги в руки - и за ворота. Ярыга Тимоха с непонятным выражением бороды вручает какой-то посох - похоже на обрубок оглобли. Выползаем - как же, дело всей моей жизни, можно сказать - ну, недолгой здешней - но ведь берет за что-то в районе паха. Сбоку пристраивается Василий, тоже в бинтах-лубках.
– Тебе-то куда подарки татарские пришлись?
– Так в обе руки, да по животу. Одно и спасло - крутнулся удачно.
– В обе руки, горишь? Такие подарки бабам раздавать бы, для пущей ласковости. Не слушай, Вася, плету всякое, сам не знаю к чему. Бредем к кузне. До поместья-то мы вмиг доскочили, а сейчас хрена - изображаем калик перехожих, погорельцев с
инвалидами в одном лице.– С-суки похабные! Чтоб вам ни дна, ни покрышки! Маяться вам похмельем с импотенцией, пока христианство не примете, да святыням не поклонитесь Ерусалимским! И роду вашему чтоб ни удачи, ни чести, ни славы, ни клинков добрых, ни луков тугих, до тринадцатого колена, а там и сдохнуть!
Есть с чего ругаться, чесслово. Хоть и могу порой загнуть почти на ровном месте - ан здесь причина вполне стоящая. Какая-то тварь не просто попалила вообще всё, что горит - а и вынесла всё железо, вплоть до дверной подковы. Еще и пепелище, похоже, копали - больно уж характерно зола лежит. Ветром так не разносит, это кто-то жадный ковырялся. Ну да ладно - с прошлой жизни знаю, кое-что из сказанного мной, долетит до адресатов. Сам не пойму, как может род длиться тринадцать колен, при полной нестоячке - но будем считать, по женской линии тоже передастся слово доброе, незлое... да с сердцем сказанное.
Малость отхожу в том месте, где еще курятся разворошенные остатки угольной кучи от четвертого ящика. Здесь тоже копались - но в меру, не до крышки.
– Найди-ка мне, Вася, лопату, или доску какую - разберем что у нас есть, окромя пепелища.
– Да где ж найти-то, Олег Тимофеич? Что не попалили поганые, то на приступе попользовали. Да и там вроде лопат да досок не было.
– Вася. Голос становится тихим и напряженным. Будущий напарник - золотая голова знает, что в таких случаях не стоит перечить. Было дело, объяснял, как работает зубчатая передача, как уменьшается скорость и увеличивается крутящий момент - "крутящая сила", такой термин я использовал. Под конец тогда задал задачу - пара рычагов, один другой подпирает, один первого рода, другой второго - посчитай, мил друг, каким грузом выходной конец системы нагрузить для равновесия, если на входной - пуд привесили? Тогда дело дошло до затрещин - а затрещины у меня крепкие, хорошо нечастые. Василий тогда меня поразил почти до радостного подпрыгивания - посчитал еще и реакции опор, зараза. А вы говорите, сопромат, теормех, ТММ - вот они, в голове пусть не слишком простого, но крестьянского слабообразованого парня - от жизни идут. Срывается мой подручный, переросший молотобойца давно, да не к деревне, а к поместью. Молодец, соображает.
Ну хоть здесь всё в порядке, за исключением крышки погреба. Повело её знатно, даром что землёй хорошо укрыта была. С другой стороны, и я "молодец" - не продумал несложную задачу нагретой рамки. Пришлось помаяться, пока выковыряли. Зато железо цело - мучали меня некоторые сомнения, на счет татар с извращенным чувством юмора. Такого надумал, пока отрывали-открывали, ажно смех берет.
– Так, этот год пожженное восстанавливаем, и работаем на деньги. Надо так обустроиться, чтобы никакие налетчики нам обедню не испортили. Да и рваньё это - тыкаю сначала в Васькину, потом в свою одёжку - уж стыдно становится. Надо... а, много что надо, но сделаем.
– Так пожгли ж.
– Наплюй, Вася. Наплюй, забудь, и скажи спасибо татарам - пожгли да порушили они то, на чем мы опыты ставили. Теперь на продажу работать будем, может год, может два. Надоело в тряпье драном ходить, да копейки считать, да и чужой тегиляй примерять тож надоело. Помоги-ка. Подхожу к предгорью золы на месте своей пристройки, расковыриваю место под лавкой-лежанкой. Что, кто-то думал, я кошель за поясом хранить буду? Хрена, антикризисный запас невелик, но запрятан хорошо - под ножкой кровати. Погреб я не рыл - не казна царская, всего два рубля. Достаю рассыпающийся в руках мешочек, делю пополам.
– На-ка, своим отнеси.
– Олег...
– Бери-бери, батьке твоему сейчас нужнее. Бери и иди, помоги им. Отворачиваюсь, сажусь на откатившийся и погасший "огарок" полена, смотрю на пепелище. Ладно, ребята. Был я умеренным наци во времена институтские, не любил янки и евреев. Потом то ли поумнел, то ли сволочнее стал - делил людей уже на дельных и мусор. Теперь же... Кафа, говорите? Крупнейший невольничий рынок? Будут мне свидетелями старые наши боги, не успокоюсь, пока есть вы на земле с вашей Кафой. Вы хочете геноцида - их есть у меня. Дрезден янки в моем мире так не ровняли, как вам уготовано. И пусть говорят о всепрощении, испытаниях божьих - это для слабых. Услышь меня, Перун. Помоги, Локи - мы с тобой одной крови, оба умеем пакость на ровном месте устроить, с честной рожей. Числобог, какую мзду тебе принести, надели меня холодной змеиной рассудочностью, дай ударить наверняка. Рука тянется к засапожнику - зброя в "лазарете" висела прямо в изголовье. И-и-и...