Брат-чародей
Шрифт:
— Этого не может быть. Ты что-то путаешь.
Дженева вскинула удивленный взгляд на изменившуюся Гражену — и с облегчением схватилась за брошенную ей спасительную соломинку: слишком уж вырисовывавшаяся картина получалась гадкой.
— Ну конечно! А вдруг я и вправду неправильно их поняла! Да и мало ли о ком они могли говорить… Конечно, глупо даже и думать, что Тэиршен и его отец станут готовить тебе такое. Это же какая ненависть должна быть…
— Хватит! — резко оборвала её Гражена. Это невозможно — но каждое слово крапивой бьёт по сердцу.
— А ты чего на меня кричишь?… - вдруг прищурилась Дженева.
Ссоре
Отбросив прочь всё на свете, Гражена вскинулась к нему. Дженева молча бросилась ей наперерез, а когда та просто отмахнулась от неё — не раздумывая крепко схватила за ускользающую ладонь. Изумлённая подобной бесцеремонностью, дочь барона обернулась и привычно вскинула для удара свободную руку. Дженева перехватила и её, а потом, надвинувшись на неё всем телом, чтобы помешать вырваться, умоляюще зашептала:
— Тише, тише, пожалуйста! Да подожди же ты, д-дурочка!
Слёзы, ясно различимые в голосе подруги, немного отрезвили Гражену.
Она остановилась.
Тэиршен скрылся за воротами постоялого двора.
Дженева отпустила её руки и, по-прежнему закрывая собой дорогу Гражене, задыхаясь от волнения, умоляюще заговорила:
— Подожди. Не спеши. Если на самом деле всё в порядке, вы успеете пожениться. Я придумала одну вещь. Ты сама сейчас всё узнаешь. Сама, — Дженева замолчала и уже спокойнее огляделась по сторонам. — Вот! Спрячься здесь!
В углу площадки дремал полурассыпавшийся шкаф. Долгие годы он верой и правдой служил не одному поколению хозяев, бережно храня в своих недрах посуду и прочий кухонный инвентарь, да вот состарился и получил отставку. Из дома его вынесли сюда, на площадку, вроде бы для создания здесь уюта — но старик с этой миссией не справился. Чувствовалось, что эта почётная ссылка лишь временная стоянка перед проводами в последний путь в печку. Но сейчас шкаф мог сослужить добрую службу: между ним и боковой стеной было немного свободного и, главное, укромного места, чтобы скрыть от посторонних глаз человека. Точнее, не очень толстого человека.
— Прячься! — настойчиво повторила Дженева.
— Что ты надумала? — почти беззвучно спросила Гражена.
— Я приведу сюда Тэиршена, разговорю его, и он расскажет мне, для чего он сюда пришёл: взять в жёны свою любимую — или… или разыграть жестокую шутку. А ты отсюда всё сама услышишь, — надавила на последние слова Дженева и добавила умоляюще. — Доверься мне! Да скорее же, он уже вышел оттуда!
Гражена позволила затолкать себя в щель.
Несвойственная ей покорность пришла вслед за мыслью, которую словно кто-то чужой только что шепнул ей: Дженева узнала в Тэиршене утреннего незнакомца…
Место спрятаться было выбрано хорошо. Отсюда, из укрытия, Гражена слышала каждое слово весёлого разговора. И даже могла видеть севшую на её место Дженеву, когда та, заливисто смеясь, откидывалась назад. Она опять неузнаваемо изменилась: серые полы крестьянской накидки пугливо прятались за спиной,
распущенные волосы мягкими тёмно-русыми волнами спадали на плечи, с которых постоянно норовило сползти вызывающее платье из жёлто-зелёных полос, а в голосе появились незнакомые нотки, резавшие Гражене слух.Речь Тэиршена (он сам был ей отсюда не виден) изменилась не так разительно; он и с незнакомой девицей разговаривал, как тогда с ней самой — мягко, шутливо и вальяжно. Но ведь от этого же ещё больнее — слушать, как он разговаривает с другой голосом, который должен был принадлежать только тебе одной!
Этого не может быть!
Сцепив зубы, Гражена стала вслушиваться в его голос, сначала внимательно, потом немного отстранённо. В нём оказалась россыпь нового. К примеру, грубоватая снисходительность. Короткие смешки не к месту. То, как он, обращаясь к собеседнице, тянул слово «красавица». И много ещё, к чему Гражена не смогла подобрать походящих слов.
Сосредоточенное вслушивание настолько успокоило её, что мягким щелчком она вдруг увидела целиком ещё незаконченный узор беседы — и то, что раньше не заметила, и то, что ещё не было сказано: Дженева пустила в ход грубую женскую силу и осторожно подводит ловко приворожённого Тэиршена к своей цели. А вот и эта цель: плясунья, качая головой, недоверчиво ахает — неужели у такого красавца и храбреца нет подруги? (И короткий, острый взгляд в сторону Гражены).
Снисходительный смешок Тэиршена, и несколько неразборчивых слов, утонувших в скрипе стула. Гражена почувствовала, как Дженева чуть сбилась в своей роли и почему-то отдернулась назад. Зато теперь девушка из своего укрытия видела руку Тэиршена, лежавшую там, где прежде была ладонь его собеседницы.
— Ну, ну… А ты мне нравишься. В тебе есть… огонёк.
— И ты хочешь возле него погреться?
— Очень хочу, красавица. Очень… — он понизил голос. — И по твоим глазам вижу — ты тоже этого хочешь.
Словно смутившись, Дженева отвела взгляд в сторону.
— Если бы тебя сейчас слышала твоя невеста…
— Заладила. Нет у меня невесты! — в голосе Тэиршена впервые проявилось раздражение. И снова мягко и вкрадчиво. — Хотя, кто знает, может очень скоро будет? А, красавица?…
Дженева ещё ниже опустила глаза и умудрилась зардеться.
— Сегодня вечером жди меня здесь, — вставая, коротко бросил Тэиршен и, будто сообразив, что его слова прозвучали распоряжением господина своему слуге, снова вкрадчиво зашептал. — Ты ведь будешь меня ждать?
— Ждать? — Дженева обрадовано схватилась за последнее слово, — А чего нам ждать?
— Я же говорил, что тебе этого тоже очень хочется? — и короткий смешок. — Клянусь: ты не пожалеешь, что меня пришлось немного подождать. А сейчас мне надо идти. Есть один фамильный должок… который я обязательно должен вернуть. С процентами… В виде овощного рагу, — довольно хихикнул он.
Гражена до боли закусила губу, чтобы не закричать. Злость, обида, ревность, гнев стали вскипать в сердце дочери барона, не привыкшей хранить их в себе. Раньше она всегда давала им выход — криком, слезами, пощечиной — но сейчас это было невозможно! Совершенно невозможно! Лучше умереть на месте, чем выдать себя хотя бы одним звуком или движением, ибо утробное рычание рвущих её сердце зверей вдруг перекрыло новое, до сих пор почти неведомое ей чувство — стыд.
И этот стыд имел всё более и более явственный вкус и запах гнилой моркови.