Чтение онлайн

…После он понял, что блокировать удары мальчишки бесполезно — откуда только в тщедушном теле такая силища… Отводя один смертельный выпад за другим, Фад отступал… А мастерство его противника, казалось, росло от секунды к секунде: если в первых ударах Фад замечал огрехи и умело ими пользовался, то теперь ему все больше казалось, что он давно дерется с машиной, не знающей промахов…

— ФЕНРИИИИИР!!! — завопил Редьяри — и разрубленный пополам клинок Фада полетел в толпу… (как третьесортная сталь детского клинка перерубила великолепный Меч Вождя — оставалось только гадать…) В следующую секунду сам вождь ощутил жестокий удар под ребра, невероятный для мальчишечьего кулака — и к горлу лежащего на земле Фада приблизилась холодная сталь меча Редьяри…

Толпа охнула.

Победитель выпрямился и, подняв клинок высоко над головой, произнес:

— Я Голос Фенрира!!!

…Фад плевался

кровью: похоже сломанное ребро проткнуло-таки легкое… Поймав устремленный на него взгляд сына, вождь отдал знак…

Фад-младший, не долго думая, спустил с тетивы стрелу…

…Та клюнула Редьяри в грудь и, точно ударившись о невидимую преграду, упала в снег у его ног…

Наступила тишина. Замолчал и сам Голос Фенрира… У Редьяри вдруг прояснилось в глазах. Безумие схлынуло, как волна. Он вспомнил самого себя. Вспомнил покойных родителей. Вспомнил сегодняшнее утро и жестокий блик, ослепивший его… Вспомнил, что он сейчас орал… и почувствовал себя дураком. Больше всего ему хотелось сейчас просто взять и уйти. И побыть одному…

Но ошарашенная толпа взорвалась кличем «ФЕНРИИИИР!!!» — и тишина потонула в гвалте, и сознание потонуло в безумии…

…Секунду спустя новоявленный вождь уже объявлял о начале первого похода… на ближайшее поселение Тигров…

…И он прошел на ура. Как раскаленный нож сквозь масло. Тигры еще никогда не спасались бегством — а тут от полного уничтожения их спас лишь элитный гарнизон Вирагги… Начало войне было положено… и имя Фенрира победоносно разнеслось по варварским берегам…

Эта боль, дорогая мама, Предназначена только мне. Я бездонную вижу яму И себя самого на дне. То ли счастье, а то ли гибель — То ли ненависть, то ль любовь — Это что-то в душе, как флигель, Глупо ловит игру ветров. Эти ветры свистят сквозь дыры Раскаленных жестоких звезд. Чую — что-то творится в мире, Только что — задаю вопрос… Но у радиксов есть сказанье Про закрытые небеса… Я боюсь, что знак Белой Длани — Это знак моего отца… Я боюсь, что миры столкнутся — И, подняв свой тяжелый крест, Он заставит себя вернуться — День-другой — и он будет здесь… Но тогда все пойдет сначала — В этом мире он слишком силен… Помнишь, мама, как все дрожало Его странной душе в унисон?.. В ней столкнутся расчет коварный Или ненависть — и любовь… Здесь — столкнутся армады армий И потоком польется кровь. …Эта боль, дорогая мама, Предназначена только мне. Я бездонную вижу яму, И себя самого на дне. Что, скажи, в этой жизни такое Предназначено нам с тобой?.. Я рожден для последнего боя, Ну а ты — чтобы быть живой…

— …Мама, — тихо произнес Дар.

Рон оставила в покое беспорядок в каюте сына и села напротив. Чувствовала, что Дар хочет сказать что-то важное.

— Мама, как ты думаешь, откуда берутся стихи? — спросил он. Ожидая ответа, мальчик трепал уголок своего старого блокнота, над которым колдовал еще минуту назад.

— Не знаю, Дар… — Рон пожала плечами. — Они приходят — и все…

— Да… в ночи… — протянул Дар задумчиво. — Как черные ангелы. И не уходят, пока их не запишешь… Это чужие мысли, которые рвутся в наш мир, мама… Потому что я обычно сам не понимаю, что же такое написал…

— Ты написал что-то новое сегодня? — поинтересовалась Рон.

— Да… Ты почитай, — он вручил матери блокнот. — А мне надо идти.

— Ты куда?

— Поговорить с Нефью, а еще Михом и Раей, и с Клотом… может быть, и с Каялой тоже.

— Ты что-то задумал?

— Нет. Просто накопилось много вопросов…

С

этими словами Дар накинул куртку (он редко когда ее застегивал — чаще ходил так… что видна линялая футболка с треугольным воротом) и вышел из каюты.

Он уже поднялся по лестнице на палубу и встретился с мокрым морским ветром, а Рон только начала читать… Но недавно написанные строки еще не остыли…

«Черные ангелы,» — неосознанно повторила про себя Рон…

…В этом зале было полно хрустального крошева. Целые россыпи. А вообще это был прекрасный зал. Самый большой зал, в самом чреве «Черного Аполлона». Зал танцев. Правда, сейчас он, забытый и одинокий, пустовал…

— Здесь играли музыку! — восхищенно вспоминал Мих, разводя руки и подпрыгивая через каждый шаг. — Здесь в танце кружились пары! Здесь хлопало шампанское!..

Рая молча шла с ним рядом. Ее занимали совсем другие мысли… Этот человеческий мальчик… кажется, он стал для нее слишком много значить. Будто бы был радиксом…

Рая знала, насколько различаются эти две расы. Насколько иные мысли, ценности, насколько иная логика… Это пропасть… И любовь для радиксов — не то что любовь для людей… Для радикса любовь одна — и навеки. И именно к тому, кто еще при рождении был ему предназначен… Честно говоря, Рая очень боялась полюбить Миха. Полюбить человека древней довоенной расы, которому позволено миллион раз ошибаться — гасить и разжигать любовь снова…

…На самом деле радиксов очень просто сломить. Любовь — искренняя, единственная — вот их «ахиллесова пята». Радиксы не боятся боли. Они не подвержены эмоциям, если того не хотят. Они не боятся смерти, которую именуют Сном… Им чужда тяга к богатству и вообще к чему-то материальному. Им незнаком стыд… Но если убить того, кого радикс любит… то это все… Оставшись один, радикс просто закроет глаза и умрет. Скорее всего, у него постепенно остановится сердце…

А что будет с радиксом, если его любовь, искренняя и единственная, не окажется взаимной? Этого никто не проверял. Этого еще никогда не было… Впрочем, и человек никогда не любил радикса…

— Рая… — Мих тронул ее за плечо. — Почему ты так… так холодно ко мне относишься… как чужая…

Она промолчала, лишь внимательно посмотрела Миху в глаза.

— Ты боишься, что я несерьезно, да? Что я просто глупый мальчишка, да еще и обычный человек? Что поэтому не стою доверия?

— Ты хорошо научился читать мысли, — заметила Рая.

— Я тебе докажу, что я такой же, как ты. Докажу, что я не чужой! — Мих вдруг всхлипнул, и с ресниц упали две крупные слезы. — Слушай!

Поговори со мной, любимая, Развей мой страх. Есть глубина непостижимая В твоих глазах. Не понимаю слишком многого — Какая грусть! Я молчаливую и строгую Тебя боюсь. Зато когда ты смотришь ласково, То мне тепло, Ах, чувство милое, напрасное, Да не ушло! Люблю, люблю тебя, далекую Мою звезду. Люблю и ласковой, и строгою, И взгляд краду… Быть может, ты меня сторонишься, Что я чужак, И с высоты взглянуть наклонишься На малыша… Но только дети Зимней Полночи Всю жизнь цветут, А мы стареем… Тебя, помни, я Перерасту… Но протяни мне руку тонкую… Меж двух миров Проложит нам дорожку робкую Любовь…

— Это не мое, — поспешил уточнить Мих. — Я не умею творить, как Дар. Ко мне стихи не приходят. Просто я вспомнил то, что принадлежит твоему народу…

— Зимняя Веда… — прошептала Рая. — Это стихотворение из Тома Недомолвок. Считается, что Генри поместила в нем стихи, которым только потом должно прийти время. Каждый из них, как сказала она, это ключ… Мих! — Рая почти взмолилась. И в этом вскрике ничего не было от ровной холодности радиксов… — Как ты мог это помнить?!

— Я же Наблюдатель… — удивился он. — Просто именно это стихотворение показалось… будто оно про нас с тобой… я подумал, что если прочту его тебе, ты все поймешь…