Артуа
Шрифт:
Немного времени по дороге к селению, расположенному за излучиной реки мы потеряли, причалив к небольшому острову, для того чтобы разобрать трофеи.
Вернее, разбирал их я, потому что Жюстин безучастно наблюдал за моими действиями, кутаясь в свою обновку.
И большую часть времени я потратил на то, чтобы зарядить все пять имеющихся теперь у нас пистолетов. Среди трофеев было еще и ружье, но оно тоже отправилось в воду. Я лишь скрутил с него замок. Замок – вещь сама по себе достаточно дорогая, а ружье имело не совсем обычный вид, по которому его легко можно было бы признать.
А вот деньгами
Деньги же были нужны. И в первую очередь для того, чтобы вылечить Жюстина. Из меня хреновый медик и все мои познания ограничиваются оказанием первой помощи, в том числе при поражении электротоком. Насущное знание в этом мире, черт побери.
Жюстину прямо на глазах становилось все хуже и хуже. Даже приходилось приглядывать за тем, чтобы он не вывалился из лодки, потеряв сознание. Правда, держался он стойко, даже пытаясь шутить. Когда я в очередной раз назвал его генйтрумом, Жюстин спокойно заметил:
– Сомневаюсь, что вы знакомы с моей мамой. –
В ответ на мой недоуменный взгляд, объяснил:
– Слово, которым вы настойчиво меня называете, означает не что иное, как сукин сын. В отличие от дейднтрум, сын герцога, общепринятому у нас обращению к лицам, подобным мне.-
Вероятно, выражение моего лица было очень забавным, поскольку Жюстин смог расхохотаться, что закончилось приступом кашля.
Расположенное на противоположном берегу селение оказалось довольно крупным и называлось оно Крунстрилье. Если попытаться перевести его название на родной язык, то опять получается что-то рыбье, вот только название такой рыбы я не слышал, и поэтому с переводом у меня ничего не получилось.
Мы причалили в самом конце пристани, за длинными смолеными лойдами, так назывались здесь рыбачьи лодки. Дело было к вечеру и свидетелей нашего прибытия оказалось не так уж и много, всего два человека. Дед, со встрепанной седой бородой и малец лет семи, видимо его внук.
Когда я обратился к деду с вопросом, имеется ли в селении лекарь, тот лишь грустно посмотрел на меня. Ответил внук:
– Он не может говорить, господин. Ему вырвали язык люди Мергина.
Причем посмотрел на меня так, словно я обязательно должен был знать кто такой Мергин. И еще, трудно увидеть во мне господина, тем более сейчас. А вот относительно лекаря он рассказал мне подробно.
Есть здесь лекарь, есть, и не один, а целых два.
Первый, приехавший несколько лет назад из Мулоя, столицы провинции, живет совсем недалеко отсюда. Если господин поднимется от пристани к во-о-н тому дому, то упрется прямо в таверну. Их, кстати здесь три, даже больше чем лекарей. Так вот, второй дом слева от нее и будет домом лекаря. У него над дверью еще фонарь горит. Только сейчас еще не стемнело, и потому он не горит еще. Но все равно мимо не пройдете, и не потому, что он зеленый, а просто других фонарей над входом здесь больше нет.
Но он советует господам пойти к другому лекарю, что живет на самой окраине. Вернее другой, потому что бабка она. Она страшная – у мальчишки даже глаза округлились, когда он рассказывал об этом – но добрая. И лечит лучше. Ее тот, городской, не любит очень, даже обзывает
всячески. Но все равно она лучше, об этом все говорят.Все это он выпалил на одном дыхании. Славный мальчишка, бойкий такой и смышленый. Рука моя помимо моей воли потянулась в карман и выудила монетку.
Монету Руй, так он представился, принял с достоинством. И еще добавил, что мог бы проводить нас, но деда бросать нельзя, он иногда как маленький становится и всегда внезапно.
Шли мы долго, поскольку помимо Жюстина мне приходилось нести еще пару мешков, с нашими трофеями. Жюстин шел, опираясь на костыль, но на одной ноге сильно не попрыгаешь.
К тому же его мучила одышка. Так я и не могу взять в толк, когда он успел простудиться. Не до такой же степени он изнеженный, чтобы из-за пары валяний в грязи лихорадку схватить.
Правда, был еще один момент, когда мы в ручей низверглись, прямо на его середине, где он имел наибольшую глубину. Примерно мне по пояс.
Вот там вода ледяная была, до сих пор ознобом плечи передергивает. Но у меня тогда больше шансов простудиться имелось, потому что я мокрый был как мышь, от пота, что струями по мне тек. Мы этот ручей дважды пересекали. Вряд ли их там два, что параллельно текут. Скорее петлял он.
И по кругу я не шел, направление четко держал, на гору, что на Эльбрус похожа. И еще на Милану. Не на саму Милану конечно, а на…. Не важно, в общем, на что именно. Вот на ложбину между ними я и держал курс…
Над входной дверью в дом лекаря действительно висел фонарь со стеклами зеленого цвета, незажженный по случаю еще не наступившего вечера.
А вот сам лекарь не понравился мне с первого взгляда. Наверное, из-за того, что первым делом он окинул нас взглядом, проверяющим нашу платежеспособность.
Мать твою, тут человеку плохо, причем очень плохо.
Чтобы сразу и окончательно не испортить с лекарем отношений, я отвел взгляд куда-то вниз и объявил, стараясь говорить спокойно:
– Деньги у нас есть. И их вполне достаточно для того, чтобы вы приступили к лечению незамедлительно.-
В какой-то степени это соответствовало действительности. Средства у нас были, пусть и не в звонкой монете. Оружие – вещь в этом мире дорогая. А его теперь хватало.
И еще. Имелись у Жюстина пару перстней, и, если удастся продать их хотя бы в треть цены, денег вполне хватит на перемену пола и останется еще достаточно много, чтобы накупить кучу соответствующих нарядов. Лекарю, конечно, кому же еще.
Меня так и подмывало сказать ему это вслух. Несколько в иной форме.
Ну не нравился он мне.
Перстни я заставил Жюстина снять, потому что при его нынешнем облике смотрелись они явно ворованной вещью. И все равно, лечения мы здесь не получили.
Когда я снял с Жюстина хламиду, не иначе как называемую ее прежним владельцем камзолом, лекарь увидел через расстегнутый ворот рубахи его грудь, покрытую мелкой красной сыпью.
– Фибус! – прошептал он, отшатываясь назад.
Значение этого слова я знал. Фибусом называли заразную болезнь, выкашивающую под корень население целых городов. В империи даже существовало проклятие – чтобы тебе сдохнуть от фибуса! Потому что от этой болезни умирали мучительно, и случаев выздоровления не было.