Арина
Шрифт:
Оля опять погладила бедра, засмеялась:
— Что ты, это художник один… Я вас обязательно познакомлю, он тебе понравится. Добряк такой, увалень, прямо сытый лев. Я недавно красила ему бороду, а он все закрывал, закрывал глаза от удовольствия и вдруг заснул.
Готовая расхохотаться, Катя прикрыла губы ладонью, отвернула лицо в сторону. Оля заметила это, с обидой сказала:
— Не пойму, что тут смешного… Борода у Левушки местами седая, и он правильно делает, что ее подкрашивает. Зачем ему подчеркивать свою старость, если он совсем молодой.
Катя вышла на кухню и, налив воды в чайник, поставила его на плитку, заглянула в холодильник, собираясь хотя бы чем-нибудь угостить подругу. Вернувшись
— А что у тебя новенького, мать?.. — спросила Оля, продолжая ходить по комнате и поглаживать бедра. — Ты случайно не влюбилась?.. Что-то глаза у тебя горят, как у мартовской кошки…
Катю, конечно, подмывало рассказать о Дмитрии, с которым все эти дни мысленно не расставалась, ей даже казалось, что она слышала его голос. Закроет глаза и видит, сидит он рядом, чуть склонив вперед голову, плавно вращает баранку то влево, то вправо. Боковое стекло опущено до отказа, и ветер, врываясь в кабину, задирает кверху его спадающие на лоб русые волосы, а он смотрит прямо вперед, на ровную дорогу, убегающую беспрерывным белесым холстом под колеса, и вдруг, оставив одну руку на руле, второй осторожно касается ее руки чуть выше локтя, тихо спрашивает: «Тебе не холодно?» И Катя уже ясно слышит его голос, ни на чей больше не похожий, этакий мягкий бас, и, как ей кажется, с оттенками угасающего серебряного звона, и сердце ее отчаянно колотится, и она опасается, что Оля сейчас услышит его стук и тогда все откроется. А ей так боязно, так страшно называть его имя, ей еще видится хрупким и призрачным то, что было, такой сладкой сказкой, красивым сном. А скажи она сейчас об этом Оле, и сразу все спугнет, все разрушит… И Катя понимает, надо спасать чудный сон, надо что-нибудь придумать взамен, ну, хотя бы сказать ей про того противного киношника с камерой на груди. И она скорее говорит Оле:
— Знаешь, тут киношник один привязывался… Подкарауливал меня… Обещал в картине заснять, но я его отшила…
— Ну и дуреха ты, мать! — осуждая подругу, покачала головой Оля. — Это же мечта любого — сыграть в фильме. Все знакомые тебя узнают, славы столько!.. Сразу мужа себе найдешь, может, его женой станешь. Видно, он в тебя втюрился, если подкарауливал.
— Ой, зачем он мне!.. — отмахнулась Катя и тут же добавила: — Старый такой…
— А сколько ему лет?
Катя раньше не задумывалась о возрасте киношника и, немного смутившись, сказала наобум:
— Лет сорок, не меньше…
— Разве это старый?! — засмеялась Оля и сызнова провела руками по бедрам. — Моему Левушке уже сорок с хвостиком, а он совсем-совсем молодой. Даже борода его ничуть не старит, а только делает значительным.
— Чай кипит!.. — донесся с кухни хрипловатый голос Ивана Ивановича.
Катя выскочила из комнаты и тут же вернулась с чайником, поставила его на сетку-подставку, под которую запихала еще бумажных салфеток. Стол был полированный, и Катя под горячую посуду всегда что-нибудь подкладывала.
— Ну и аккуратистка ты, мать моя!.. — заметила Оля.
— Да ладно тебе, — Катя махнула рукой. — Лучше кончай сновать туда-сюда… Садись, давай будем чаевничать…
Оля присела к столу, облокотилась, потирая пальцами виски, пожаловалась:
— Голова трещит… как перезрелый арбуз. Вчера мы с Левушкой накирялись отменно… Мне бы сейчас выпить малость. У тебя ничего не найдется?..
Катя молча мотнула головой, принялась разливать чай.
— А у старичка-моховичка, наверно, водится? — Оля повела глазами в сторону двери, напротив которой была комната Ивана Ивановича. — Попроси у него опохмелиться, скажи, голова у меня разламывается…
— Это неудобно, —
возразила Катя, слегка раздражаясь. — Сама прекрасно знаешь, Иван Иванович не пьет, у него сердце больное сейчас стало… как Алексей погиб… Он и раньше-то только полфужера шампанского выпивал на праздник…— Пусть шампанского и нальет, — не унималась Оля.
Равенство, что бывает между подругами, всегда обманчиво, оно лишь внешнее, для посторонних. А если приглядеться получше, нетрудно заметить, одна из них непременно держит верх, пускай подчас неосознанно, но все же подчиняет себе другую, навязывая ей свои вкусы, привычки, а с возрастом и убеждения. Так было и у них. Хотя Катя на вид всегда казалась младше Оли, выглядела смешной долгоногой стрекозой, но все-таки она была главной. И теперь вот Катя свела строго брови, сузила янтарно-табачные глаза, властно сказала:
— Перестань, Оля!.. Что ты, в самом деле, алкоголичку из себя строишь?..
И Оля больше не помышляла о похмелке, только, вздохнув тяжко, виновато попросила:
— Тогда сделай мне чифирь… Не могу я эти твои помои хлебать…
— Какой чифирь?.. — Катя с недоумением поглядела на подругу.
— Заварки одной налей.
Та наполнила ее чашку заваркой, и Оля тут же выпила без сахара темную густую жидкость, растирая грудь, простонала:
— О-о-ох, сразу легче становится… А то прямо огнем занималось внутри… Перебрали мы вчера с Левушкой изрядно, я на бровях домой приползла на рассвете… Не помню, как бухнулась в постель прямо в платье и туфли не сняла… А утром мать пришла с ночной смены, крик подняла, заревела… Я вот скорее к тебе… пока она перебесится… Веришь, последнее время мать невыносимая стала, по всякому пустяку собак на меня спускает. Страшно надоело все, хочется скорее быть независимой. Я так завидую тебе, какое счастье, когда за тобой не следят как за маленькой.
Слушая подругу, Катя задумалась, ей стало жалко свою мать, которая где-то мыкалась по Северу, боясь потерять отчима, терпела невзгоды, наверное, тосковала по ней. По своей молодости Катя еще не могла понять, что мать ее была слабая, относилась к тому типу женщин, которые во всем покорны мужчинам, рабыни их пожизненные. А когда остаются без властелина, то чувствуют себя такими несчастными, словно их раздели наголо среди толпы на улице.
Оля выпила еще чашку заварки, съела кусочек сыра и закурила сигарету. У Кати сразу защекотало в носу от едкого дыма, она встала и распахнула дверь на веранду.
В комнату тотчас хлынул из палисадника свежий воздух, перемешанный с запахами цветов.
— Милое мое Останкино!.. — вдыхая аромат цветов, с грустью воскликнула Оля. — Разве найдешь во всей Москве уголок лучше?.. Знаешь, мы с мамой до сих пор по нему плачем… А Левушка все мечтает обменять свою квартиру на Останкино. В центре он задыхается от дыма и пыли. А тут парк рядом, сад ботанический, Выставка… Зелени много… Левушка говорит, и дачи не надо. Ах, какой воздух, меня даже в сон потянуло, прямо глаза совсем слипаются. Ты не против, если я отойду сейчас к Морфею?..
— Ложись да и спи на здоровье, — сказала Катя. — Все равно мне сейчас на работу… А если хочешь, оставайся до вечера, ночуй у меня. Вот тогда наговоримся досыта.
— Ой, мать, нам с тобой не стоит долго говорить, — зевнула Оля, направляясь к дивану. — Ты во всем паинька, а я теперь испорченная. Не поймем одна другую. Вот мы с Левушкой по чердакам чужим шляемся, как кошки бездомные, а у тебя вторая комната пустует. Но ты не пойдешь на то, чтобы нам иногда в ней погужеваться…
— Оля, ну что ты болтаешь? — обиделась Катя, не узнавая свою школьную подругу. — Как же я потом буду в глаза смотреть Татьяне Николаевне?.. А что Ивану Ивановичу скажу?.. И почему это вы должны таиться? Разве он женатый?