Арина
Шрифт:
От этих слов матери у Кати похолодело в груди, рука с письмом вздрогнула. Раньше-то мать никогда такое не писала, а сейчас будто чувствовала, что у дочери случилось в заливе, что она стала женщиной. Щеки Кати залила краска, она не могла представить, как теперь посмотрит в глаза матери, когда та приедет, как от нее утаит это. А вдруг у нее ребенок будет? Вот она и порадует мать, которая и так несчастна, мыкает горе в холодном краю. И Ивана Ивановича совсем доконает. Мать верит, если он рядом с ее дочерью, то ничего с ней не случится. А вот и случилось…
Мрачный с виду мужчина, что сидел напротив у окна, как-то странно поглядел на Катю, ухмыльнулся с непонятным смыслом и чуть покачал большой квадратной головой. Кате показалось, он догадывается, о чем она думает,
Трамвай уже подходил к ее остановке, к тому самому островку, где в густой зелени деревьев таились нарядные деревянные домики, которых год от года оставалось меньше. Вокруг зеленого островка все плотнее сжималось кольцо из новых каменных построек, и Кате было жалко до слез этих уютных и еще вполне прочных домиков, безвинно приговоренных на глупую гибель. У нее всякий раз обрывалось сердце, когда к этакому деревянному крепышу подкатывал бульдозер и некоторое время не двигался, сердито урчал, словно заряжался злостью, а затем разбегался и с яростью вгрызался в стену. Она никак не могла понять, почему такие добротные домики безжалостно рушили, а не сберегали, не перевозили в другие места. Ведь достаточно было перетащить их за черту города, и они стояли бы еще и стояли, много лет дарили бы людям тепло в суровую зимнюю пору, а в знойные дни спасали бы москвичей от задымленной духоты.
Выйдя из трамвая, Катя опять собралась снять свои новые туфли, поскольку дождь еще слабо сеялся и воды на асфальте не убавлялось, но вдруг увидела перед собой знакомый красный «Москвич» и остановилась в растерянности: раньше ей и в голову не пришло, что этот киношник станет ее выслеживать. А тем временем машина резко затормозила, и сейчас же из нее выскочил киношник, подбежав к Кате, схватил ее за руку, с притворной вежливостью заговорил:
— Ай да Катюша!.. Ай да быстрый олень!.. Ну куда это вы от меня все убегаете?.. Зачем вы слушаете темную, отсталую старушку? Разве она что-нибудь смыслит в современной жизни?.. Это ваше счастье, что вы меня встретили. Какая умная девушка откажется от такой удачи?.. Я могу сделать из вас великую актрису, все люди будут вам завидовать, вы поедете по всем странам мира!..
Киношник на разные лады расписывал Катино будущее, а она слушала его вполуха и думала о том, как бы ей поскорее избавиться от этого хитрого дурака. Катя была доверчивая, не таила от людей свои мысли и всегда возмущалась вот такими хитрыми дураками, которых становилось с каждым годом почему-то больше. В свои девятнадцать лет она сумела понять, что эти люди, ни капли не имея ума, живут только хитростью, как звери. Притом они на редкость наглые, бессовестные, в любое время могут войти хоть к царю. Давно приметив, что все умные и порядочные люди, как правило, стыдятся сказать человеку в глаза: ты безбожно врешь, ты обманщик и жулик, я не верю ни одному твоему слову, хитрые дураки в этой стыдливости усматривают слабость, еще больше наглеют и нередко околпачивают умных. И самое печальное, что хитрые дураки никогда не переведутся, потому что рядом с ними живут умные.
Катя незаметно глянула в глубь переулка и увидела, что в их доме на кухне горит свет. Стало быть, Иван Иванович еще не спит и ждет ее. Она посочувствовала старику, который все никак не мог оправиться от горя и не встречал ее в палисаднике, как бывало раньше. Если бы сейчас в кустах крыжовника белела голова Ивана Ивановича, то она, конечно, вела бы себя с киношником намного смелее. А впрочем, она его не очень-то боялась, ну что с ней мог сделать такой узкоплечий, хилый мужчина?
И Катя не собиралась с ним долго церемониться, ради чего она должна выслушивать его глупую болтовню. Она свободной рукой поправила сумочку, висевшую на плече, спокойно сказала:— Вы, может быть, отпустите мою руку?..
— О, Катюша, ни за какие деньги! — воскликнул киношник и оглянулся назад, на свою машину, которая стояла у самого тротуара. — Милая моя, я объехал весь мир и знаю все уловки хорошеньких девушек. Поверьте мне, в Париже и Оттаве, в Сингапуре и Лондоне — повсюду они ведут себя одинаково. Вначале пугаются, пытаются убежать, а потом не знают как благодарить… Вы, пожалуйста, садитесь в машину, мы сейчас все обговорим…
Катя попробовала высвободить свою руку из руки киношника, но тот, оказывается, держал ее крепко, будто стискивал клещами. Ее даже удивило, что у такого тщедушного с виду мужчины столько силы в руках. Но это Катю особенно не испугало, напротив, она только оскорбилась, что какой-то случайный человек, которого она к тому же пожалела, задержалась из-за него на работе, вдруг удерживает ее силой вопреки ее воле.
— А вы не думаете, что мне это может не понравиться?.. — с прежним спокойствием спросила Катя, хотя внутри у нее постепенно начинало закипать.
— Помилуйте, пощадите!.. — притворно взмолился киношник. — Катюша, как вы можете такое мне говорить?.. Хорошо, хорошо, называйте это хоть насилием, как вам угодно, но, согласитесь, я ведь стараюсь не для себя, а во имя искусства и только для вас. Я хочу вас вывести на большую дорогу… Допустим, даже против вашей воли. Да, да, в искусстве такое случается. Ведь человек часто не знает своих возможностей… А мне как специалисту по кино видны ваши скрытые, скажем прямо, пока еще спящие задатки актрисы. Большой актрисы!.. И в это вы должны поверить, иначе ничего не получится. Вам надо развивать свой талант, а вы его безжалостно губите. Да, губите!.. Неужели вам нравится работать в парикмахерской? Вашими ли руками оглаживать вонючие бороды грубых мужиков, трогать нежными пальчиками их шелудивые головы?.. Быр-р-р!.. Как это можно? Просто позорно хорошеньким девушкам заниматься таким делом…
— А по-моему, позорно приставать на улице к незнакомой девушке, — резко оборвала его Катя.
— Пардон, Катюша, но этого требует моя профессия, я должен выискивать таланты из народа… — усмехнулся киношник и воровато поозирался по сторонам. Видимо, убедившись, что поблизости никого нет, он неожиданно обхватил Катю за талию и молча потянул к машине.
— Сейчас же уберите руки!.. Как вам не стыдно?.. — крикнула возмущенная Катя.
Но это ничуть не подействовало на киношника. По-прежнему не отпуская Катю, увлекая ее за собой, он постепенно упрямо пятился к машине и торопливо бормотал все в том же духе:
— Катюша, Катюша!.. Ну что вы такая дикая?.. Я желаю вам добра, пытаюсь помочь, а вы готовы кусаться… Я понимаю, на вашей работе невозможно долго оставаться порядочной… Ведь я не ошибусь, если скажу, что все официантки, продавщицы, парикмахерши, простите за откровенность, — порядочные шлюхи… Вот я и хочу вас вытащить из этого болота, открыть вам путь к большому экрану… Так почему вы бежите от своего счастья?.. Это же глупо, поймите!.. Мы сейчас прямо поедем к моему другу, я сделаю фотопробы, потом покажу режиссеру…
Они уже были у самой машины, когда киношник, чтобы открыть дверцу, на какое-то мгновенье отпустил Катину руку, и Катя сейчас же попыталась рвануться от него в сторону. При этом рука киношника соскользнула с ее талии, но он тут же успел ухватиться за край вязаной кофты, и та вдруг затрещала. Кате стало жалко старенькую кофту тети Поли, может быть, даже единственную, и у нее заколотилось сердце, спазмы сдавили горло, перекрывая дыхание, и она, страшно побледнев во гневе, со всей злостью ударила снизу под жиденькую бороденку киношника. Тот сразу как-то по-поросячьи хрюкнул и, выпуская из рука кофту, шмякнулся на мокрый асфальт. Катя с брезгливостью посмотрела на мешковато растянувшегося вдоль тротуара киношника и не спеша пошла к своему дому, где на кухне все светился огонек.