Книги из серии "Журнал "Москва" 2011 № 12"

— Пусть горит в аду, — зло улыбнулся я. Кобра кивнула, напряжённо сжав губы. Она будто только сейчас до конца поняла весь вес того, что мы держали в руках, и уже гораздо серьёзнее сказала: — Тогда действуем быстро. По объявлениям найдём старый магнитофон. Плевать — как, хоть купим, хоть украдём,…

Уперевшись в пол руками, пытаюсь подняться на ноги. И вроде бы получается, тело слушается меня. Утвердившись на ногах, быстро приседаю, подпрыгиваю, взмахиваю руками. Все слушается в пределах нормы, никакого дискомфорта или сбоев в управлении телом не замечаю. Похоже, несмотря на экстренность, мое пробуждение…

Анастасия остановилась так резко, что я чуть не врезался в нее. — А вы думаете, где сейчас безопаснее? Во дворце, где каждый второй слуга — потенциальный шпион? В министерстве, нашпигованном магической прослушкой? Или здесь, в глубоком подвале больницы, о существовании которого не знает почти никто?…

— Он… — говорит Жнец, — у него мало способов для снятия стресса. И женщины — один из немногих. — Можно вопрос? — я подаю голос неожиданно даже для самой себя. И со стороны опять наблюдаю за картинкой. Шикарная обстановка элитного пентхауса, панорамные окна, вид на город с высоты птичьего полета.…

А вот цесаревну Ольгу отдали, так сказать, «на аутсорс» двум сильным индивидам — Аресу и Гермесу, которые сейчас привычно шли на почтительном расстоянии за девушками, о чем-то оживлённо разговаривая. Ну, точнее, как обычно, у Гермеса рот не закрывался, а Арес глубокомысленно молчал, иногда кивая. Прямо…

Например, убрал мелкие повреждения, которые могли вылиться в серьезные травмы, такие, как внутренние ушибы. Кажется, владельца этого тела частенько… метелили. Так прошло еще два часа. Впрочем, времени у меня было много, надеюсь. Мой сокамерник мирно спит, но память моя до конца не раскрылась, поэтому…

Кум мягко стелил, заходил с разных направлений. Обещал послабление режима, похлопотать об амнистии. Я на это лишь криво улыбался. Подгорный листал мое личное дело, притворно качал головой, зачитывая приговор, в котором меня лишили всех воинских наград: — И этот вопрос порешаем. Сейчас активно идет…

«Однако здесь и впрямь холодно!» — поежился он украдкой. Кроб был прав – с энергетикой этого мира что-то случилось. Но их вызвали сюда не для этого, поэтому серокожий плюнул на свои чувства и привычным усилием отключился от них. Надо поскорее сделать дело и покинуть планету… *** — Сколько кредитов…

— Я не был бы так уверен. Последнее время я ощущаю нечто нехорошее, описать точнее не могу. Просто предчувствие насчёт Совета. — Они не посмеют нарушить Клятву, — ощетинилась Анора. — Согласен, — кивнул Маркус. — Тогда им придётся вернуть всё то золото и серебро, что я им уже передал. Последние три…

Отсчет времени здесь всегда велся по-другому: началом следующего дня считался час, когда пробьет вечерний Ангелус, колокол, призывающий к молитве «Ангел Господень», то есть – шесть часов вечера. Половина седьмого вечера в Сочельник с точки зрения венецианцев, – уже Рождество. Зимнюю Венецию не узнают…

И тут же послышался взрыв. У входа в особняк, у самого удобного в качестве тайного лаза окна, разлетелась в клочья чья-то тушка. Враги действительно думали, что могут просто так явиться в мой дом? Нет, скорее всего, просто торопились. Прихрамывая, я поспешил к дому. Послышался рёв. И на опушку…

А так есть возможность добраться до гостиницы и там уже… упасть. А Тошке скажу, что устала, с мамой разговаривала. Он поверит. Он мою маму знает. На тротуаре, нагло заняв весь проход через КПП, стоит машина. Большая, черная. Тонированная. Вздыхаю. Ничего не меняется. Хозяева жизни везде ощущают…

— Этого они не знают. По договоренности студенты должны были узнать место, только когда вы будете в их руках. — Где сейчас профессор Щавелев? Декан развёл руками. — Неизвестно. Той же ночью охранники поехали к нему, но в доме его не оказалось. Сейчас идут его поиски. Сначала хотели обойтись своими…

Да пошли они все. Хоть в прессе с подачи матери меня и описывали как невинную милашку, я могла бы стать такой же непримиримой, как она. – Мне восемнадцать. – Я уперла руки в бока. – Я могу брать в рот всё… – Ты Константин. Твой рот представляет нашу семью, так что я буду решать, где и как ты его…