Юмор

«Неявственные голоса... слабые, низкого тона, чистые, богатые оттенками, мрачные; — смутная гармония — подобная колокольному звону, разлившемуся по полям, весенним утром, в воскресенье, сквозь юную листву, под голубым небом; — потом — фигуры в белом, прекрасные волосы, цветы — простодушный смех, — игры…

К счастью, следующее далее жалобное adagio о «тяготах, постигших торговлю, и мужестве, с каким несет она их», нас полностью вознаградило. Этот отрывок, исполненный пугающей правды, произвел тем большее впечатление, что любимая тема «То мятеж, мятеж, мятеж...» (тема совершенно бурлескная, но тем не…

— Не могу я навести у вас справочку? — Ну, — сурово и подозрительно кивнул одноглазый. — Мне нужен слесарь. Нет ли здесь… между вашими… гостями слесаря? — А вам для чего? — Ключи от дверей потеряли. В квартиру не могу попасть. Вид у Патлецова был солидный, искренний. Буфетчик хмыкнул. — Бог…

— Во первых, — категорически заявил я, — ничто не помешает этому рыжему, если он, действительно, встретить свою мать — заняться какой-нибудь другой более полезной деятельностью, a во вторых — ты, кажется, выпил вина больше, чем нужно. Приятель пожал плечами. — Во первых, этот парень уже ничем другим…

— Ну? Есть? — Нет. Ума не приложу, куда портсигар закатился. Ну, очнулись, молодой человек? — Да я… — Что «вы», что «вы»?! Говорите скорей, некогда… — Да я не за операцией пришел, а от вашей супруги… Со счетом из башмачного магазина. — Что же вы лезете сюда? Только время отнимаете! Где же счет?…

И, благодаря этому, столько народа, заслуживающего быть битым, остается не битым, что нравы грубеют, и жизнь делается еще тяжелее. Наибольшая же трагедия — это те анекдоты о моем уме, находчивости и сообразительности, которые будут рассказываться и приводиться в газетах (отделе «смесь») после моей…

— Семидесятого. Горько мне, братцы. — Ну, что ж, — пожал плечами Вострозубов. — Ты нам признался, и это тебя облегчило. Если больше никаких грехов нет… — Нету грехов? У меня-то? — застонал Мохнатых. — А банковская операция с купцом Троеносовым — это что? Это святое дело, по-вашему? — Постой, —…

— Вот ослятина! Стану я следить за собой — назвал я тебя пиратом или нет! Если ты, брать, будешь к таким пустякам придираться, так ведь с тобой никому житья не станет! — Другими словами, ты просто хочешь сказать, что я неприятный человек… — Бог с тобой! Ты так же приятен, как летом холодный лимонад!…

Дома Не успеваю перешагнуть порог, как натыкаюсь на мешки с мусором. Они лежат здесь уже неделю и встречают каждого входящего страдальческим взором, умоляя выбросить их наконец. Ну уж нет! На меня пусть не надеются. От меня в этом доме грязи меньше всего. Кроме того, если я сейчас дам слабину, то…

— Князь, поддержите меня, я слабею… О, я несчастная, горе мне! едем!! Через две недели весь большой свет был изумлен и взбудоражен слухом о связи баронессы с распутным князем… О, проклятое зелье! III. За столом богатого хлебосола в будущем. — Рюмочку политуры! — Что вы, я уже три выпил.…

— Тоже… сравнили! В открытом поле в бою и отступить в случае чего можно. А тут — как его отступишь? Стой, как дурак, и слушай. — Да уж… хлопай ушами. А хорошо бы… Пулеметчиков вперед, да и… — Что вы, опомнитесь! В любимого-то кайзера?! — Да, действительно… Неудобно. Ну, я пойду распорядиться. Будем…

Бедная, обманутая, поглупевшая Турция. Именно, лыком она шита, и лыко её отовсюду торчит, как морская трава из старого тюфяка. * * * — Надо будет, — решило недавно турецкое правительство, — бумажные деньги выпустить. Что ж, другие державы выпускают — почему же нам не выпустить. И мы не хуже других.…

— А-а, — встретил их министр. — Вероятно с протестом. — Вы угадали. Германские зверства, и насилия все еще продолжаются, и мы протестуем… — На этот раз — энергично! — подсказал испанец. — Да! — поддержал итальянец. — Мы выражаем свой энергичный протест. — А раньше был разве простой? — спросил…

— Пожалуйте! Куда прикажете? — На Троицкую. (Он стоить на Караванной). — Рублик пожалуйте, без лишнего, — Что-о? А по таксе не хочешь ли? — На кладбище тебя повезу по таксе, вот куда. Вы, возмущенный, идете дальше. За вашей спиной ставится точка этому краткому разговору: — Жулик. Туда же.…

— Безусловно! — горячо вскричал я. — Вот так же думал и я — глупый сивый мерин!.. Увы!.. Это будет стоить мне жизни. — Да что с тобой?! — Я умираю от жажды! — Почему?! Ведь вон же недалеко речка. Она насмешливо оскалила зубы и взглянула на меня с непередаваемым выражением. — Какая? — Что какая?…

— Вот чудак! Дешево ведь. Бери — теплее еще, чем носки. До самого колена. Бери ты три пары и я три пары. — Сести пара нету. Сетыри пара есть сего. — Нету шести пар? Ну, давайте четыре. А остальные две пары можно чем-нибудь другим добрать. Вот эту штуку дайте. — Не, эта не продается. На эта стука…

На бульваре показался велосипедист; он весело катил по направлению к центру города. Путь этот был ему знаком: он неизменно проделывал его каждое воскресное утро. Пожалуй, сегодня он выехал позже обычного — он дольше спал, так приятно было понежиться в постели и побыть с женой, как и полагается по воскресеньям,…

Такого оборота дел приезжий не ожидал. Задумался, поразмыслил и неторопливо заметил, – странно…? обычно случается наоборот. – Наоборот исключительно там, – авиатор показал забинтованным пальцем в небо, – а у нас не забалуешь… Так то вот. А ещё свинья пропала, – неожиданно вспомнил растерянный зять.…

Те же из вас, которые все равно не воевали и которым будет ли война или нет — ни тепло, ни холодно, — одним словом, петроградскому революционному гарнизону, — я обещаю на ухо пять словечек: 1. Государственный, 2. банк. 3. Погреб, 4. Зимнего и 5. дворца! Теперь, посчитайте, — кто больше дает — я или…

Представитель прессы сидит тут же в первом ряду и на все бросает критические, полные глубокого анализа взгляды. Это тоже гимназист, но страшный, зловещий в своей таинственности гимназист: он пишет статьи и уже печатается, пишет заметки и уже печатается и пишет театральные рецензии и тоже уже печатается……