Повесть

Супруга еще раз многозначительно взглянула на мужа. Николай Петрович заерзал на стуле, затем поднялся и, набирая скорость, бросился из квартиры. Колыванов бежал к площади и ругал себя последними словами, из которых самым безобидным было «дурак». Легкомысленный уход с митинга казался ему чуть ли не…

И тихие грезы мои вставали ярче и теснились мне в душу непрерывною вереницей. Все мое существо переполнялось неспокойною грустью. Непрестанные звуки, стоящие в воздухе, досаждали мне своей невнятностью и своим осторожным и таинственным лепетом. Ликующие восторги птиц раздражали. Свет, расточаемый щедрым…

– Я – Онисим, – повторил он и ухватил бороду в кулак. – Как же! Меня господа знают. Я гласный… – и, как будто спохватившись, добавил: – Вот, на пахоту пришел. Насчет порядка, например. Ребяты молодые, я и слежу; нельзя!.. Я вижу, – я все вижу. У меня ежели огрех – я проберу, ежели сошник сломан – клочку…

В то время как юный Ломоносов парил лебедем, бездарный Тредьяковский [6] (род. 1703, ум. 1769 г.) пресмыкался, как муравей, разгадывал механизм, приличный русскому стопосложению, и оставил в себе пример трудолюбия и безвкусия. Смехотворными стихами своими, в отрицательном смысле, он преподавал важный…

— Не больно у нас в Пеньковке-то фатер припасено, разе к Фатевне толкнешься… У Фатевны хоша есть жилец, а она пущает, кто ежели чужестранный. Фатевна пустит и на фатеру. — А где живет эта Фатевна? — спрашивал я. — Да тут от господского дома рукой подать, на самый пруд, у церкви. Нам оставалось…

— Почитай еще! — А?! — Еще! А облака такие, что дождь. И как будто ничего не было. Никаких двадцати шести лет. На ужин салат из свеклы. У всех красные губы. — Семейка вампиров, — говорю. — Вампиры чеснок не едят, — вставляет Леник. А у самого, между прочим, самые красные.…

Не только бабушка находила Анастасию хорошенькой — все прежние соседки, собираясь вечером на «пятиминутку», еще лет пять назад в один голос заявили, что она расцвела как бутон алой розы, и не было и дня, чтобы хоть кто-то положительно не отзывался о ней. Правда, Прасковья Марковна, была больше чем уверенна,…

— Мне в Берлине — почти как в Харькове! — с ноткой восторга объявила моя спутница. Оказалось, Харьков — её самый любимый город. Она недалеко от него родилась, в нём училась. До Берлина она, между прочим, ознакомилась с такими европейскими столицами, как Осло и Лондон. А уж сколько повидала городов…

- Тебе действительно это интересно? Пауза. «Ненавижу, когда отвечают вопросом на вопрос!» – Раздраженно подумал мужчина и ответил: - Да, хочу! - Те несчастные люди, которых ты убил… - Нет! Замолчи! – Резко вскочив с кресла, закричал Сэм и закрыл ладонями уши. – Я не хочу об этом слушать! Не хочу!…

Томскую епархию направить его служить в наше родное село Лебедянское. Но не успел. На место папы прислали другого священника, а дяде Иакову предложили поехать в Томск. С тех пор, каждый раз, бывая в областном центре, я знала, где меня всегда ждут, где будут рады обогреть и приютить. И вот в июне 37-го,…

Первый. Аппендицит вот здесь. Это я знаю. У меня его вырезали. Второй. Где? Первый. Вот здесь! Второй. А..а..а… Значит, не аппендицит… Небольшая пауза. Первый. Когда же тепло-то будет? Небольшая пауза. Первый. Даже не верится, что вообще когда-нибудь будет тепло……

— Мама, да у нас же были такие, — вскричал Тоша. — Но только у нас они почему-то были маленькие… Они ещё ядовитые… — А-а… Это олеандры, — улыбнулась мать. — Ой, смотри, мама, какие огромные! Вон-вон… Да это же гортензия! Мама, гортензия! Большие сочные кусты с яркими голубыми и розовыми шапками…

Жизнь в нем – тоже по обычаю всех степных городков – сочилась вяло и тоскливо. В клубе вечно винтили и дулись в рамс, в определенные дни перемежая карты дружным топотом неуклюжих ног под звуки скрыпиц, сдирающих кожу, и до остервенения ревущего контрабаса. В «рядах» в томном вожделении покупателя передвигали…

И жара, и поля, сожженные солнцем, и невеселые встречи, – все это ужасно утомляло. Я не раз раскаивался в поездке. Семен Андреич тоже сидел возле меня если не грустный, то мрачно сосредоточенный и вообще недовольный. Но вы еще не знаете Семена Андреича. Пока мы жаримся на палящем июньском солнце, пока…

– Диво творится! – с некоторым даже ужасом объявил мне Семен, тяжело отдуваясь и отряхаясь от снега. – Зги божией не видно в поле! – добавил он, отдохнувши, и, влезая на лежанку, с сокрушением произнес: – Упаси господи злого татарина… Я сел за книгу, но читать мне не хотелось. Я встал и стал ходить…

— Красота, — восклицала Катя еще раз и снова делала кувырок. Ее совсем голубые теперь глаза были сплошной восторг и ликование. Губы, смеющиеся щеки, все ее милые черты и даже длинные ресницы, сомкнувшиеся вмиг над зажмуренными от удовольствия глазами, — все в ее запрокинутом личике аккумулировало…

- На "Химере", - монотонно сказал Хорн, взирая в вечность. - Это трауновский флагман класса "разрушитель". Тип "Империал I", больше полутора километров длиной. Сейчас на борту пятьдесят две тысячи экипажа, включая десант и дроидов. Ведж промолчал. Он и так знал ТТХ "Химеры", которая стала легендой…

Оксан поселился в поместье двадцать лет назад. Тогда его, ещё юношей, приютила добрая хозяйка, которой он и по сей день безмерно благодарен. *** Зоя продолжала перебирать одну книгу за другой. На издании, обёрнутом в зелёную обложку с узорами в стиле модерн, она остановилась. Нежное касание, …

С трудом Елизавета заставила себя встать, причесаться, склониться над лоханью с теплой водой. Всю ее так и ломало. «Хоть бы не захворать, – подумала она сердито, – сейчас не ко времени!» И тут же сообразила, что это не простудная ломота, а какая-то особенная: все тело словно бы тянуло вниз. Испуганно…

Лида чутко прислушивалась и сидела неподвижно, красивая и немного странная, как все красивые девушки в весенних сумерках. Чем дальше, тем больше и больше выяснялось, что жизнь, рисовавшаяся ей в огненных чертах, в сущности, была простой и обыкновенной. Что-то особенное звучало в ней, но что – Лида…