Чтение онлайн

— И сколько же едят эти слоны? — спросила Мария. — Я как раз прочитала здесь, — она указала на один из документов по сельскому хозяйству правительства Соединенных Штатов, — что «коричневый швейцарец» — сравнительно новая порода в Америке, но они практически не болеют, не едят столько, как голштинская порода, а молока дают столько же, очень выносливы…

— Но они вдвое дороже, — сказал отец.

— В прошлом году ты посылал нам открытки с Запада — огромные стада коров с такими смешными мордами — белая полоска на носу. Почему не те? — поинтересовалась Лорли.

Разговор продолжался в «кадиллаке». В «линкольне» выяснили, что пятьдесят лет назад Вермонт был пшеничной житницей Востока и, вдобавок, страной овец. Правительственные вердикты ходили

по рукам, дискуссия сосредоточилась вокруг разных пород овец.

Когда бы ни встречались обитатели наших двух автомобилей — за едой, например, или после концертов, всегда возникал оживленный обмен идеями по одной и главной теме: ферма.

— Сколько человек нам понадобится для работы?

Этот важный вопрос был поднят в один из дней. Отец Вазнер родился и вырос на ферме и знал о земледелии больше любого из нас.

— Наша ферма была хороших размеров, — сказал он, — около ста двадцати акров. У нас было семь человек и три повозки весь год, не считая моего отца и брата. Во время сенокоса и уборочной — пятнадцать.

— Тогда, — задумалась я, — мы сможем сделать то же самое с двадцатью пятью-тридцатью руками и пятью повозками на всю ферму.

— Нет, не думаю, что в Америке они делают все в том же духе, — сказал Георг, который прочел больше нас. — Взгляните на это.

У него тоже были кое-какие материалы министерства сельского хозяйства — по фермерской технике. Теперь наш словарный запас пополнился такими словами, как «сенопогрузчик», «сеялка», «зерносажалка», «вентилятор», «разбрасыватель навоза» и «трактор».

— С такой техникой нам, возможно, хватит трех человек и одной повозки.

Эти слова просто «увеличили мощь нашей речи». В то время они еще ничего не означали для нас, так как в наши дни всех этих вещей не было в Австрии. Однако, в самом деле, очень немногие обладали семьюстами акрами земли. Во всей округе была одна единственная силосная башня, превратившаяся в местную достопримечательность. Трактора были большой редкостью, и о них много говорили.

С совсем новым интересом смотрели мы на местность вокруг, проезжая по Среднему Западу. И чем дольше мы смотрели, тем меньше она нам нравилась. Мили и мили полей кукурузы и пшеницы — всегда одна и та же культура. Позже мы приехали в страну ранчо — там были тысячи акров пастбищ. Потом мы приехали в Калифорнию и миновали фруктовые сады с тысячами яблонь или вишен, или апельсиновых деревьев. Но всегда было «или». Никогда «и». Дома, в Австрии, ферма была самоподдерживающимся, независимым целым. Вы стараетесь вырастить всего понемногу: для людей и для животных, и еще чуть-чуть на продажу, чтобы купить немного того, чего не можете вырастить сами, например, кофе, табак или хлопковый материал. Шерсть ваших собственных овец остается дома — из нее ткут и вяжут. Свиньи на целый год обеспечивают вас копченым мясом и, кроме того, свиным салом. Для сладкого у вас есть свой мед. Лен с ваших полей обеспечивает вас парусиной. Наконец, вы режете несколько туш крупного скота или овец, или несколько гусей, уток, или цыплят, чтобы добиться разнообразия в своем меню. Во фруктовом саду за домом у вас есть вишни, яблони и груши, а в отгороженном углу — даже несколько персиковых деревьев и виноградников. В огороде есть уголок для клубники, малины, черной смородины, крыжовника. Из своей собственной ржи вы печете этот восхитительный черный хлеб и всегда оставляете достаточно зерна для посева на будущий год. Таким образом, каждый фермер на своих землях был маленьким независимым королем в своем собственном королевстве. И после того как мы взвесили производство молока на молочной ферме против выращивания пшеницы, или разведения овец, или выращивания фруктов, мы все с удовлетворением остановились на том, чтобы не делать никаких «или». Мы хотели всего понемногу, как было дома. Каждый из нас сразу выбрал занятие для себя: Мартина — свиней, Иоганна — овец, Гедвига — коров, Мария — сад, Агата — пчел, Георг — машины, отец Вазнер — фруктовый сад, я — лошадей.

Этот выбор мы сделали на

краю пустыни в Долине Смерти, открывающей вход в Калифорнию. Мы обедали в симпатичной гостинице, оформленной в стиле вестерна, настроение было приподнятое. Неожиданно я остановилась и посмотрела на мальчиков.

— А вы? — воскликнула я. — Что вы выбираете?

Мгновение они колебались, затем Руперт сказал:

— Мама, нам нужно сказать тебе: сегодня мы с Вернером получили письмо из военного ведомства. Мы должны быть готовы к тому, что нас призовут.

После этих слов воцарилось глубокое молчание. То, чего втайне побаивался каждый из нас, теперь случилось. Я смотрела на Георга. Он изучал узор на скатерти.

На солнце нашего счастья набежало облако. На короткий миг мы забыли, что бушевала самая жестокая в истории война. В душе мы уже стали фермерами, а работа фермера — выращивать и производить. Не разрушать и уничтожать. Теперь мы были жестоко отброшены назад, в нынешний день.

В Лос-Анджелесе мы должны были пройти регистрацию как иностранцы из враждебной страны и оставить отпечатки пальцев. Эта процедура до сих пор существовала в нашей памяти лишь в связи с детективными историями, и мы чувствовали себя наполовину преступниками.

По пути назад, когда мы остановились в Великом Каньоне, я услышала, как кто-то прошептал у нас за спиной:

— Это немцы из Ост-Индии [26] .

— Георг, — попросила я, — пожалуйста, загляни в газеты. Ост-Индия должна быть оккупирована. — Так оно и было.

Этот инцидент напомнил нам то время в войне, когда Гитлеру сопутствовал быстрый успех: немцы занимали одну страну за другой. В своих причудливых костюмах мы притягивали внимание, где бы ни находились. Услышав, что мы — эмигранты, люди немедленно связывали нас с недавним вторжением. Нас поочередно принимали за датчан, норвежцев, поляков, хорватов или французов.

Однажды, уже опять в Нью-Йорке, получилось так, что я не могла найти себе места в переполненном кафетерии. Я попыталась удержать в равновесии поднос и есть стоя. Неожиданно, одна леди поднялась со своего места, молча взяла поднос у меня из рук, указала мне на свое свободное место, отрезала мне кусок мяса и жестом показала, все так же молча, чтобы я ела. Сильно смущенная, я попыталась проглотить еду со сверхскоростью. С еще набитым ртом я торопливо поднялась и сказала:

— Большое вам спасибо.

— Ах, не за что, — сияя, ответила моя благодетельница. — Просто я очень рада сделать что-нибудь для бедных финнов.

Еще до того, как мы достигли Межконтинентального водораздела, началось нормирование в распределении бензина. Мы были с теми же нашими прелестными машинами, делавшими десять миль на каждом галлоне. Нашей нормой было минимальное количество, которое выделялось всем личным автомобилям. Оно не могло позволить нам даже выбраться из Колорадо. С этого момента нам приходилось посещать местный отдел по нормированию бензина в каждом городе, объяснять им нашу ситуацию и просить помочь добраться до дома.

Мы достигли Чикаго, когда местный Отдел вербовки призвал Руперта и Вернера.

Мальчики, которые не хотели покидать семью в такой критический момент, все же были смелыми ребятами.

— Мама, вспомни старое изречение: «Если Бог закрывает дверь, он открывает окно». Вот увидишь, все будет хорошо. Наверно, это воля Господа, что мы уходим.

«Пути Господни неисповедимы», — пронеслось у меня в голове.

Мы снова были на Востоке, концертный тур завершился. Георг, я, две девочки и оба мальчика отправились в Стоу, чтобы приготовить все для переезда семьи. Мальчики сразу начали рубить дрова, прежде чем должны были явиться на сбор. Было начало марта и очень холодно. В глубоком снегу еще ничего нельзя было делать.