Жизнь летчика
Шрифт:
Я закрываю парту и спускаюсь вниз по лестнице. Старый Берген снова сидит со своей газетой. Он встает и пожимает мне руку, но делает это вяло, без тепла. «Эрни, если хочешь, возьми какие-нибудь вещи Отто себе на память», говорит он. «Бери, что нравится. Он любил тебя больше всех остальных своих друзей». Он отворачивается и начинает протирать пенсне. Но у меня нет пенсне. Слезы текут по лицу. Какое-то время я стою в прихожей, потом выхожу на улицу. Мне исполнился двадцать один год и Отто был моим лучшим другом. Вечером я встречаюсь с Ло в Ратскеллере. Я в гражданской одежде, чтобы хотя бы на этот вечер забыть о войне. Но Ло немного обижена. Так я выгляжу недостаточно героически. Мы едим грубую, жилистую телятину и большие, отливающие синевой картофелины, которые выглядит так будто они страдали от недоедания и к тому же провели слишком много времени в воде. Только вино зрелое и сладкое, на его качестве война никак не отразилась. К нам подходит старушка с розами. Ло смотрит искоса на цветы. «Оставь их в покое», говорю я, «все равно
«Ну хорошо», говорю я, «дайте мне тогда парочку букетов». Старушка чудесным образом преображается. Ее гнев улетучился со скоростью шторма на театральной сцене. И ее лицо светится сладкой вежливостью. Она начинает суетиться и перекладывать свои букеты с места на место. «Не обращайте на меня внимание, молодой человек», болтает она, «любой может видеть, что вы еще слишком молоды для фронта. Я всего лишь дала волю своему темпераменту». «Вы все можете видеть», говорит она обращаясь к людям за столиками, «любой ребенок может догадаться, что этот мальчик празднует свое совершеннолетие». Я машу рукой, чтобы она уходила. У Ло между бровями появляется морщинка. «Только что исполнилось восемнадцать», огрызается она. Я касаюсь ее маленькой, обожженной солнцем руки, лежащей на скатерти. «Знаешь», говорю я, « я хотел бы быть сейчас с тобой наедине, вдали от всех».
Это прямо-таки воздушная атака со стороны солнца. Она настолько удивлена, что я могу почти читать мысли, проносящиеся по ее еще детскому лбу. «Мы могли бы уехать куда-нибудь», сказал я, « куда-нибудь в деревню. Может быть поедем на озеро Старнберг? Густав Отто меня приглашал. А может быть лучше поехать еще дальше – в горы? Мы могли бы и там наслаждаться волей и спокойствием, одни в целом мире».
Сначала она смеется, потом поджимает губы. «Но как мы сможем это сделать? Что скажут мои родители?» «Пожалуйста, прости меня», говорю я ей, «но все мои хорошие манеры остались на фронте». Мы выходим. Влажная ночь, ветер раскачивает верхушки деревьев. Мы останавливаемся под фонарным столбом и она хлопает меня по руке. «Пожалуйста, не сердись». Я пожимаю плечами: «Сердиться? На что?» Но я чувствую, что чего-то не хватает. Когда я был там, на фронте, все изменилось. Вещи, которые были важными когда-то, больше уже не важны. Другое стало важным как сама жизнь. Но здесь жизнь все еще та же. Я не могу изложить это словами. Но неожиданно чувствую, как скучаю по своим друзьям. Мы останавливаемся у садовых ворот перед домом Ло. Она медлит. Но я быстро целую ее руку и исчезаю. На следующий день я гуляю один. В мыслях у меня разброд и шатание. Я не могу вернуться на фронт. Когда я завожу об этом разговор, доктор дает мне гневную отповедь. Но здесь я чувствую себя потерянным.
Когда я прихожу домой, мои родители еще спят. Но вечером все окна ярко освещены. Я взбегаю по ступенькам когда дверь отворяется и на пороге я вижу мою маму, ее лицо покраснело и сияет счастьем. Она машет листком бумаги, зажатым в руке, это телеграмма из моей группы о том, что я награжден Pour Le Merite. Я счастлив, счастлив по-настоящему, даже хотя для меня это и не полная неожиданность. После определенного количества побед Pour Le Merite награждают почти автоматически. Но подлинная радость – та, которая исходит от моей матери. Она просит, чтобы все встречали меня стоя, даже моя маленькая сестра. Она вырезала орден из газеты и сейчас вешает его мне на шею на нитке. Отец пожимает мне руку. «Поздравляю, сынок», говорит он, и больше ничего. Но он уже открыл бутылку Штейнбергера 1884 года разлива, одну из семейных реликвий. Это говорит больше, чем слова. Вино золотисто-желтого цвета и перетекает как масло. Его аромат наполняет всю комнату. Мы чокаемся. «За мир, справедливый мир», говорит отец. На следующее утро, еще в постели, я думаю о Ло. Если бы у меня был мой Pour Le Merite, я мог бы назначить ей свидание, как будто ничего не случилось. Я выпрыгиваю из постели, одеваюсь и иду в город.
Я направляюсь к ювелиру на Театинерштрассе. Продавец пожимает плечами: «Pour Le Merite? – нет, не делаю! Недостаточный спрос». Плохо. Я-то думал, что удивлю Ло. Но пройдет две недели прежде чем орден придет мне из части. Медленно я бреду по улице, механически отвечая на приветствия солдат и офицеров, проходящих мимо. Вот идет морской офицер. Это Веннингер, командир подводной лодки. У него на шее – Pour Le Merite, блестит на солнце.
На меня накатывает вдохновение. Я иду к нему, отдаю честь и спрашиваю: «Простите меня, но нет ли случайно у вас второго Pour Le Merite?
Он смотрит на меня широко открытыми глазами и я объясняю. Он громко смеется. Нет, у него нет второго ордена, но он дает мне адрес лавки в Берлине, где я могу его заказать, телеграммой, если мне так не терпится. Я благодарю
его, немного огорченный и снова отдаю честь. Через два дня из Берлина приходит орден. Он лежит как звезда на красной вельветовой подушечке. Я звоню Ло и назначаю свидание. Она смеется и сразу же соглашается. В ожидании ее я хожу взад и вперед перед домом. Затем появляется она и тут же замечает орден у меня на шее. «Эрни!», кричит она и начинает скакать вокруг меня как птица, собирающаяся взлететь. На самой середине улице, где нас все видят, она обнимает меня за шею и целует.Яркое, солнечное, весеннее утро. Рука об руку мы медленно бредем к центру города. Когда нам навстречу попадаются военные, они салютуют особенно четко и большинство оборачивается нам вслед. Ло считает: из сорока трех обернулось двадцать семь. Мы идем вдоль Театинерштрассе, главной улице Мюнхена, где все начинается и все кончается. Перед входом во дворец короля Баварии стоит стражник, невысокий резервист с бородой и носом-пуговицей. Вдруг, зычным голосом, совершенно не соответствующим своему маленькому росту он командует: «Стража, смирно!» Подходят солдаты. «Смир-рно!», командует офицер. «На пле-ечо! Achtung! На крау-у-ул!» Я оглядываюсь. Рядом никого нет. Затем я вспоминаю о моем Pour Le Merite. Я возвращаю салют почти миновав их. Приветствие получается у меня каким-то скомканным и без всякого достоинства. «Что это было?» спрашивает Ло, глядя на меня большими глазами. «Боже мой», говорю я величественно, «стража должна стоять по стойке смирно перед Pour Le Merite». «Ты шутишь!» «Вовсе нет!» «Вот здорово! Давай еще попробуем». Поначалу я немного упорствую, но затем соглашаюсь. Кроме того, я сам все еще не уверен.
На этот раз мы хорошо подготовились и идем на дело приосанясь. «Стража, смирно!», кричит стражник. В тот же самый момент Ло цепляется мне за руку и грациозно кивает им головой. Женское тщеславие ничто не может удовлетворить. Если бы она смогла настоять на своем, мы заставляли бы стражу стоять по стойке смирно до самого вечера. Но я бастую. Военные ритуалы – не игрушка для маленьких девочек. Ло надувается. Безоблачное небо как голубой шелк. Никогда больше у меня не было такой весны. Мы встречались каждый день, гуляли по Английскому саду, пили чай или ходили в театр. Война была где-то далеко-далеко.
Однажды мы увидели толпу у театра, собравшуюся у плаката на стене.. «Наверное, вести о новой победе», говорю я, когда мы подходим ближе. Но читая плакат я чувствую, как будто кто-то ударил мне в самое сердце. «Ритмейстер фрайгерр фон Рихтгофен пропал без вести», написано на нем. Текст плывет у меня перед глазами.
Я никого не вижу и ни на кого не обращаю внимание, когда проталкиваюсь через толпу чтобы подойти поближе. Прямо передо мной на желтом листе бумаги сообщение: «Не вернулся с задания. Расследование пока не дало результатов». Я знаю наверняка, капитан мертв.
Что это был за человек! Конечно, и другие тоже сражались. Но у них у всех были жены или дети, мать или профессия. Они забывали обо всем этом только изредка. Но он постоянно жил за этими границами, которые мы пересекаем только в отдельные великие моменты. Его личная жизнь была стерта из памяти когда он сражался на фронте. А он всегда сражался, когда был на фронте. Еда, питье, сон – вот и все, что он хотел от жизни. Только то, что давало ему возможность сражаться. Он был самый незатейливый человек из всех, кого я когда-либо знал. Пруссак до мозга костей, и величайший из солдат. Чья-то рука осторожно сжимает мою. На мгновенья я совсем забыл о Ло. «Если ты все еще хочешь съездить в деревню, я с удовольствием с тобой поеду», говорит она, глядя на меня так, как будто я должен завтра умереть.
На следующий день мы выбираемся на озеро Старнберг. Листья в этом году распустились рано, деревья и кустарники ярко зеленого цвета. Мы останавливаемся у Густава Отто и его жены. Это простые и добросердечные люди. Они знают и соблюдают первое правило гостеприимства. Они не заставляют нас приспосабливаться к их повседневной жизни и позволяют нам делать все, что мы захотим. По утрам мы скачем верхом или плаваем на лодке по озеру. После обеда мы гуляем по лесу. Мы ступаем по увядшим прошлогодним листьям, а над нашими головами на деревьях распускаются новые. Кажется, что нет никакой войны. Когда мы все будем мертвы и забыты, эти деревья будут продолжать зеленеть, приносить семена и вянуть. И все-таки, все-таки иногда, когда мы отдыхаем, лежа на траве я ловлю себя на том, что всматриваюсь в толстые подбрюшья облаков. Может быть кто-то сейчас спикирует оттуда? И утром, когда мы встаем, первым делом я смотрю на небо. Будет ли сегодня летная погода? В первые пять дней я даже не прочитал ни одной газеты, но сейчас я уже сам иду встречать почтальона. Там должно быть жарко. Группа в самой гуще боя, и Левенхардт почти каждый день сбивает по самолету. Сейчас у него тридцать семь, а когда я уезжал, у нас было поровну. Наверняка и мы несем серьезные потери. Полдень, мы с Ло в лодке на самой середине озера. «Знаешь», говорю я задумчиво. «иногда мне хочется назад». В первый раз я заговорил об этом. Ло бросает руль и смотрит на меня, ее губы трясутся. «Что ж, значит ты меня совсем не любишь? Нет, она не понимает. Я поднимаюсь и сажусь прямо. Лодка раскачивается. Я целую ее. Я немного печален, мама поняла бы меня сразу же. Погода невероятно прекрасна. Каждый день лучше чем предыдущий. На третью неделе я отправляюсь в Мюнхен чтобы встретиться с доктором. Воспаление прошло. „Но тебе нужно выздороветь, набраться сил“, говорит он благодушно.