Жажда
Шрифт:
Когда двинулись дальше, о. Дорофей сухо сказал о. Ивану:
— Вот что, о. Иван. Соборне за ваш наброс служить жирно будет. Сделаем так: я — сейчас, до обеда, к двенадцати часикам подъедете вы и остальное время походите по полям.
О. Иван быстро прикинул: до двенадцати часов оставалось всего три часа, а с двенадцати до заката солнца, как условлено с прихожанами, не менее восьми часов. Распределение невыгодное. Но, вспомнив, что он заслуживает упрека за вовлечение в невыгодную сделку за этот злополучный наброс, вздохнул и кротко сказал:
— Хорошо.
Следующую остановку сделали через версту, за телеграфными столбами,
— А что-о! — с торжеством шептал о. Иван.
— Ну нечего, нечего! — примирительно и довольным тоном возразил о. Дорофей.
Он уже не спешил и читал акафист Илии проникновенно, с чувством:
«…Радуйся, непочитающих святых праздников православные церкве карателю! Радуйся, громами и молниями по воле Божией управляли! Радуйся, дожди и бездожие, плодоносив на землю и бесплодие посылаяй!..»
О. Иван, умилившись религиозною ревностью Степана Фомича, решил использовать случай — попытать еще раз растопить сердце древнего хорунжего напоминанием о вечном райском блаженстве.
Когда акафист кончился и началось пение простых молебнов, о. Иван подошел к Степану Фомичу. Старый хорунжий уже раскрыл дождевой синий зонтик — гигантский зонтик, под которым могло укрыться не менее десятка человек, и готовился идти домой: становилось жарко, беспощадное солнце жестоко припекало обнаженную лысину, и хотелось попить чайку.
— Весьма похвально, Степан Фомич! В своем роде даже трогательно усердие ваше! — сказал торжественно о. Иван. — Трогательно и достойно подражания!
Польщенный Степан Фомич свернул зонтик и, протянув правую ладонь, сказал:
— Благословите, батюшка.
К священству он был почтителен, но жертвователь туговатый.
О. Иван с готовностью осенил его широким крестом и дал облобызать свою потную загорелую руку.
— Достойно подражания, — продолжал он, — теплая, горячая и усердная молитва угодна будет перед Господом. Мне как пастырю приятно это засвидетельствовать.
И он несколько раз качнул туловищем перед Степаном Фомичом. Степан Фомич в ответ, в свою очередь, тоже покачался.
— Теперь я бы одного желал как пастырь ваш, — понижая голос до шепота и склоняя голову набок, продолжал о. Иван, — чтобы вы заблаговременно распорядились частью имения вашего для вечной молитвы по душе вашей и вашей супруги, — в свое время, конечно… Все мы, конечно, грешны, ибо несть человек, иже поживет и не согрешит…
Степан Фомич собрал морщины на лбу и с сокрушенным видом подтвердил:
— Это совершенно правильно, батюшка…
— Да! И каждому, конечно, лестно приобресть уголок в царствии небесном… Но чем же вы можете купить царство Божие, как не жертвой крови, приносимой в церквах Божиих? Как не поминовением по усердию вашему?..
О. Иван положил руку на живот и задушевным тоном прошептал: — И верьте: чем больше усердия, тем больше вы пособите душе вашей!
Ктитор, держа перед собой глубокий кисет и позванивая колокольчиком, медленно прошел между ними. Тонкие, выгнутые ноги его, обутые в чирики и затянутые в желтые от времени шерстяные чулки, прятались при движении одна за другую, и выходило похоже, что он вот-вот собирается сделать реверанс.
Степан Фомич достал из кармана кошелек и долго искал в нем подходящую монету, чтобы пожертвовать ее на церковные нужды. Наконец нашел копейку и опустил ее в ктиторский кисет жестам, который говорил: «где наше не пропадало!» Ктитор согнул спину, и золотая медаль, висевшая на красной ленте, солидно закачалась на его грязном кителе.— Царство Божие покупается различно, — продолжал о. Иван докторальным тоном, проводив глазами ктитора, — одни покупают дешево, а другим оно становится подороже. Бедняк купит его дешевле, а богачу надо платить дороже… Как евангельская лепта: она ценою с полушку, а приобрела царство небесное, потому что было все имение вдовицы, а богачи клали златицы и не купили себе того… Значит, чем вы больше потратите на будущее поминовение душ ваших…
Степан Фомич вытер красным платком лысину, припекаемую солнцем, и скорбным голосом возразил:
— Да какой же я богач, о. Иван?
— Не гневите Бога, Степан Фомич! Грех!.. А лучше позаботьтесь обеспечить Загробное состояние… По христианскому верованию, позаботьтесь заранее купить уголок в царствии небесном… Так-то! Имейте в виду: я не из корысти… Неужели мне, священнику, не следует напомнить об этом и не постараться размягчить ваше сердце, расположить вас к самой усердной, обильной молитве и возможно большей церковной службе о собственной вашей душе, к жертве на храм, в коем вечно
молятся об упокоении в селениях праведных благотворителей?..
О. Иван озарил собеседника ясным взглядом и переложил голову с одного плеча на другое.
— Да мы со старухой имеем в виду, — смущенно пробормотал Степан Фомич.
— Небось, в монастырь задумали?
Степан Фомич опустил глаза и не сразу ответил:
— Да там… смотря…
— Ради Бога, не бросайте ваших средств по монастырям! — горячо прошептал о. Иван. — Там и так накоплено веками! И за множеством жертвователей — целые книги имен, — их не только в одну литургию, в неделю
не прочесть! Это надо помнить и не забывать, что там поминаются жертвователи слишком редко: нельзя, не успевают!..
Он осторожно приложил указательный перст к плечу хорунжего и, слегка жестикулируя им, медленным, увещающим шепотом продолжал:
— Чего лучше — пожертвовать свою лепту на храм приходский! Помин у нас ограничен, а солидные жертвователи поминаются решительно каждую службу без пропуска! Имейте в виду, что у нас в году бывает свыше двухсот обеден!.. Двести раз, по крайней мере, в году! Двести обеден! Господи, чего ими можно купить себе на небесах!..
О. Иван патетически потряс рукой в сторону прозрачной глубины, затканной чудесной гаммой золотых; серебряно-голубых и жемчужных лучей, посылающей безжалостный зной и иссушающие ветры. На вспотевшем толстом лице хорунжего было написано полное изнеможение.
— Мы посоветуемся со старухой… Что же, мы о душе завсегда… — хрипло простонал он.
— Ну, размягчи, Господи, сердце ваше… Дело это большое. Великое дело! Пошли вам Господь разумение!..
О. Иван осенил широким крестом Степана Фомича и, крепко пожав ему руку, пошел к клиру допевать молебны. Степан Фомич постоял в раздумье, утер платком лицо и шею и нацелился было уже снова распустить свой гигантский зонтик. Но о. Иван, видимо, вспомнил что-то важное и, поспешно повернувшись, замахал ему рукой в знак приглашения подождать.