ЗЕМЛЯ ЗА ОКЕАНОМ
Шрифт:
Я, предполагая, что все сказанное послом есть его выдумка, ибо он об этом должен был объявить, вступя на корабль, а не через 10 месяцев, сделал предложение - поступить с ним, как с нарушителем общественного спокойствия и как с человеком, который выдает себя за начальника, не имея чем это доказать…. Но инструкция подписана рукою Александра и мы повинуемся с благоговением. Еще, когда мы подходили к Бразилии, посол однажды пришел ко мне в каюту и, между многими разговорами, за секрет мне показал свою инструкцию; я, увидав рескрипт Государев - ужаснулся, что он до сих пор остается не объявленным; но посол мне отвечал, что на это еще будет время. С тех пор, я осмелился взять подозрение, что действительная ли сия инструкция, и на основании сего-то подозрения я более всех и настаивал о ея объявлении".
К чести Николая Петровича следует заметить, что несмотря на болезнь и тяжёлый психологич климат он никогда не забывал об интересах Компании. Оценив удобство бухты Тай-Огай, Резанов
Очевидно Крузенштерн чувствовал за собой вину и опасался последствий. Это объясняет, почему прибыв на Сандвичевы острова он решил устроить стоянку в бухте Кеалакекуа на острове Гаваика, а не в Ваимеа на Кауаи, где находилась контора КЮМ и фактория РАК и где они могли получить продовольствие и другую помощь. Капитан-лейтенант разумеется знал насколько велико там влияние компании и не сомневался, что по просьбе Резанова правитель Каумуалии может арестовать его.
Огибая мыс Горн в непрерывных штормах "Москва" получила повреждения, усугублённые дальнейшим плаваньем. Возникла необходимость серьезного ремонта, который можно было выполнить только в оборудованной верфи, ближайшая из которых находилась в Петропавловской Гавани. Посольство в Японию пришлось отложить.
По прибытии в Петропавловск Резанов обратился к камчатскому коменданту генералу Петру Ивановичу Кошелеву с требованием суда над Крузенштерном, обвиняя его и взбунтовавшихся офицеров в неповиновении воле государя, выразившемся в неподчинении ему, камергеру Резанову. Генерал-майор Кошелев оказался человеком порядочным, деликатным и опытным в таких делах, а его "служебное расследование" привело стороны к примирению. 1 августа он прибыл из Нижнекамчатска, а 8-го Иван Фёддорович Крузенштерн и все офицеры "Москвы" явились в полной парадной форме и принесли Резанову извинения. Резанов в тот же день написал Кошелеву письмо, в котором объяснил, что хотя он и просил произвести по известному делу законное следствие, но считает раскаяние господ офицеров, в присутствии его принесенное, порукою в их повиновении. "…весьма охотно все случившееся предаю забвению и покорнейше прошу вас оставить бумаги мои без действия". Николай Петрович не только великодушно простил Крузенштерна и других морских офицеров, которые доставили ему во время плавания столько неприятностей, но и дал самую высокую оценку капитану "Москвы", "…неусыпное старание которого позволило сохранить всех людей и груз".
Свита посланника подверглась в Перопавловске некоторому изменению. Живописец Академии Семен Курляндцев не смог продолжить путешествие "… по причине жестокой каменной болезни" и был отправлен в Ст.-Петербург в сопровождении "кандидата медицины" Брыкина. Также исключён был из миссии гвардии поручик Толстой "…по причине беспокойного его характера, раздоры по всей экспедиции посеявшего". На российской земле был оставлен и переводчик Петр Киселев из обрусевших японцев с "Вакамия-мару". В плавании его отношения с сохранившими верность своему императору моряками Цудаю, Гихээ, Сахэи и Тадзюро вконец испортились. Четверка японцев пообещала донести властям Нагасаки о том, что Судая Хёбэ (Петр Киселев) крестился. Это грозило обрусевшему японцу на родине неминуемой смертной казнью.*(13) Зато миссия пополнилась младшим братом Павла Ивановича поручиком Кошелевым, капитаном Камчатского гарнизонного батальона Федоровым и почётным караулом "…из семи видных солдат с унтер-офицером и барабанщиком".
Простояв шесть недель в Петропавловской гавани и оставив там большую часть груза, после молебствия и орудийного салюта "Москва" покинула Камчатку. 15 сентября праздновали день коронации императора. По этому случаю Резанов произнёс речь и роздал всем членам экипажа памятные медали с изображением императора Александра. А на следующий день они попали в страшный 12-тидневный тайфун. "Столь страшен был сей шторм, что ртути в барометре вотче было не видно".
В порт Нагасаки вошли 26 сентября 1804 года. Российский корабль был тут же окружен лодками с вооруженными японскими стражниками. К причалу "Москву" не допустили, поставив на якорь на внешнем рейде. Лишь вечером следующего дня на корабль прибыли японские чиновники. Резанов принял их в своей каюте, рассказал о письме Александра I, о готовности вступить в переговоры, о желании передать японским властям спасенных на острове Атка моряков. Предъявил он чиновникам и разрешение на заход в Нагасаки, выданное Лаксману.
Слова русского посла о желании вручить японскому императору Высочайшее послание из Санкт-Петербурга вызвали у представителей японских властей определенное замешательство. Дело в том, что вот уже в течение двух столетий высшая государственная власть в стране принадлежала
не императорам, а сёгунам - военным правителям из рода Токугава. А император, лишенный всех рычагов власти, вел праздную жизнь в Киото и не привлекался к решению важных государственных дел. Соответственно, вставал вопрос, кому вручать письмо от русского императора. Совет высших феодалов Японии после долгих обсуждений проблемы пришел к решению письма не принимать, в переговоры не вступать и вынудить русский корабль немедленно покинуть территориальные воды страны. Пока князья - даймё вырабатывали это нелегкое решение, россиян на берег не пускали. Недели проходили за неделями, в экипаже "Москвы" появились больные, Плохо себя чувствовал и простуженный Резанов. При каждой встрече с японскими чиновниками посол России настаивал, чтобы власти Нагасаки дали разрешение сойти на берег хотя бы больным. Наконец бюрократическую стену удалось пробить. В деревне Мэгасаки на берегу залива был выделен пятачок земли, окруженный со всех сторон двойным частоколом. Туда, в маленькое помещение и перевезли больных русских моряков, пока остальные занимались починкой потрепанного в плавании такелажа.Четырем японцам доступ на берег тоже был закрыт до принятия решения об их судьбе. Можно понять отчаяние четверки, видевшей родную землю, но не имевшей возможности до нее дотянуться. Японцы с "Вакамия-мару" стали просить Резанова увезти их обратно в Россию, где быт их был определен и налажен. А один из них - Тадзюро - 4 января 1805 года попытался покончить жизнь самоубийством, полоснув бритвой себе по горлу. На следующий день Резанов вновь обратился к японской стороне с настоятельной просьбой принять японских моряков, отметив, что они тихого и скромного поведения, хорошие верноподданные микадо.
Длительное ожидание Резановым ответа сёгунского правительства было вызвано затянувшимся обсуждением этого вопроса в японской столице. Мацудайра Саданобу считал, что до укрепления обороны японских берегов следует разрешить русским ограниченную торговлю в Нагасаки под контролем чиновников, так как отмена выданной лицензии вызовет конфликт с могущественной соседней державой.
Эдоские же ученые Хаяси Дайгаку-но-ками Дзюсай и Сибано Рицудзан Хикосукэ в меморандуме правительству предупреждали, что русские якобы будут привозить бесполезные товары и вывозить предметы, необходимые японскому народу а также раздавать подарки и проповедовать еретическую религию, чтобы постепенно сблизиться с невежественным народом и перетянуть на свою сторону не только айну, но и многих японцев. Затем, утверждали они, русские, которые славятся своей воинственностью, начнут под предлогом аренды участков для строительства своих домов и храмов захватывать японские земли. Меморандум призывал правительство отклонить предложение России, но обращаться с посольством вежливо, не выказывая ни вражды, ни расположения.
Правящие круги Японии опасались, что уступка, сделанная России, укрепит оппозиционные настроения. Некоторые представители самурайской интеллигенции (Сугита Гэм-паку, Сиба Кокан) критиковали правительство, указывая, что, отменив лицензию, оно обмануло русских. Переводчики укоряли русских за то, что они 12 лет не использовали лицензию. В расширении внешней торговли были заинтересованы не только чиновники, переводчики и купцы Нагасаки. Торговать с русскими приехали купцы из Эдо, Киото и Осака. Резанов писал: "Отказ в торге произвел сильное в народе впечатление. Приехавшие из Меако (Киото) коммерческие спекулянты уже предлагали мне чрез переводчиков свои условия, офицеры и чиновники ожидали награждения, которое им принять запрещено было, и все они вдруг неожидаемым отказом более нас огорчились. Неудовольствия их, свычка с нами родили более искренности. Последние дни приходили в караульни через преданных нам офицеров разного рода люди со мною прощаться, уверяли, что никогда россиян не забудут, и приносили связки белых вееров, чтоб надписал я имя свое и день прихода нашего, что они будут сохранять, как драгоценность. Я писал им по-голландски и по-японски разные девизы, и они были весьма довольны. Офицеры мои также на других веерах подписывали имя свое. В заключении моем исправил я японской словарь мой и собрал до 5000 слов, учился языку более и более, и сколь ни слабы были познания мои в нем, но при всей строгости правления получал я от офицеров многие сведения и, наконец, и всю тайну нашего отказа".
Чиновники, как отмечал Резанов, под секретом сообщили ему, что "неудовольствие народное так велико, что отказ нам (русским) торга и приема посольства необходимо великие должен иметь последствия и что постановление сие подвержено еще перемене". Собеседники Резанова уверяли, что глава княжества Хидзэн и губернаторы Нагасаки желают установить торговые отношения с Россией, но боятся вызвать подозрения правительства, поэтому следует дождаться смены министров. Они ручались сообщить об этой смене через голландцев для того, чтобы Резанов отправился в Мацумаэ завершить переговоры, причем обещали во время пребывания в Эдо содействовать успеху русских. Чиновники даже советовали Резанову назначить на один год русского служащего в состав голландской фактории для сбора сведений о Японии, пренебрежительно заметив, что голландцы не осмелятся ослушаться их распоряжений.