Чтение онлайн

Едва ли он отдавал себе отчет в том, что делает, но остался в автомобиле. Потом, вспоминая, он решил, что это было глупостью. Но машина была единственной вещью, в неизменности которой он не сомневался, единственной вещью, связывавшей его с реальностью. Его руки шарили по сиденью и вдруг наткнулись на что-то твердое и продолговатое. Пальцы сжали находку, и до тех пор, пока он не вылез из автомобиля, он никак не мог сообразить, что же это такое у него в руках. Это был фотоаппарат, валявшийся около него на сиденье.

Сидя на веранде, рассохшийся пол которой поскрипывал под качалкой, он подумал, что снимки все еще сохранились, хотя очень

много времени прошло с тех пор, как он вспоминал о них, очень много времени минуло с тех пор, как он вообще задумался о чем-либо из своей потусторонней жизни в этой стране осени. Это была дельная мысль, и он пытался удержать ее, сохраняя спокойствие и не допуская того, чтобы он догадался или, точнее сказать, решил, что догадался.

Фотографировал он бессознательно, хотя впоследствии пытался доказать себе, что это не так, поздравляя себя с ловким трюком, обеспечившим хоть малюсенькое доказательство того, чего одна лишь его память никогда бы доказать не смогла. Ведь верно — человек, грезящий о столь многом, обдумывающий разные разности, воображающий всякие события, никак не может доверять своей памяти.

Все, о чем он вспоминал, было туманным, словно действительность разрушенного города лежала в другом измерении, которое невозможно было ни объяснить, ни даже представить себе. Он мог лишь смутно вспомнить, как наводил на резкость и щелкал затвором. Он вспомнил людей, бросившихся к нему по склону холма, сумасшедший бег к автомобилю, захлопнутую дверь, машину, зигзагами летевшую по мостовой, по разрушенной дороге от вопящих людей, бывших менее чем в сотне футов позади.

Он снова съехал на обочину, дорога больше не была разрушенной. Она спокойно и ровно текла к городу, который недавно был разнесен в щепки. Да, он снова свернул с дороги и остановился. Сердце колотилось, и прошло немало времени, прежде чем он смог тронуться снова, и двигался очень медленно, потому что не доверял себе и боялся, словно вел машину на повышенной скорости.

Он намеревался переправиться через реку и, добравшись до Чикаго, переночевать там, но теперь планы его изменились. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но у него были пленка и время, чтобы как следует обдумать все происшедшее.

Он нашел загородную стоянку в пяти милях от города, заехал туда, остановился рядом с жаровней и старой колонкой. Он взял несколько поленьев из поленницы и развел огонь, вытащил коробку с кухонной утварью и продуктами, повесил котелок с кофе, поставил сковороду на жаровню и разбил в нее три яйца.

Съезжая с дороги, он заметил человека, бредущего по обочине, а теперь, занявшись обедом, он увидел, что человек свернул и идет к автомобилю.

Незнакомец остановился у колонки.

— Работает? — спросил он. Рэнд кивнул:

— Я только что набрал воды в котелок.

— Жаркий денек, — заметил человек. Он заработал рычагом колонки. — Жаркий для прогулок, — добавил он.

— Давно идете?

— Да уже недель шесть.

Рэнд внимательно посмотрел на него. Одежда путника была старой и потрепанной, но совершенно чистой. Он брился день-два тому назад. Волосы у него были длинными, но, видимо, не потому, что ему так нравилось, — просто он давно не стригся.

Вода хлынула в желоб, и человек, сложив руки ковшичком, подставил их под струю, собираясь напиться.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хотелось пить.

— Давно ели? — спросил Рэнд. Человек заколебался.

— Давненько, — признался он.

— Возьмите

вон ту коробку на заднем сиденье. Берите себе тарелку и вилку. И чашку тоже. Кофе скоро поспеет.

— Не хотелось бы мне, мистер, чтобы вы подумали, что я подошел сюда….

— Бросьте, — сказал Рэнд. — Я знаю, как обстоят дела. Этого нам хватит на двоих.

Человек взял тарелку, кружку, нож, вилку, ложку, подошел к огню.

— Никак не могу привыкнуть, — пожаловался он. — Сроду я не бездельничал. Всю жизнь работал. С семнадцати лет.

— Вам готово, — сказал Рэнд. Он перевернул яичницу на тарелку, вернулся к ящику и взял еще три яйца.

Человек подошел к столику и поставил на него тарелку.

— Не ждите меня, — сказал Рэнд, — ешьте, пока не остыло. Кофе вот-вот будет. Там хлеб, если надо.

— Я возьму ломтик потом, — отозвался человек, — затру им тарелку.

А звали его Джоном Стирлингом. „И где теперь этот Джон Стирлинг? — подумал Рэнд. — По-прежнему бредет по шоссе в поисках хоть какой-нибудь работы, работы на день, на час, — человек, который с семнадцати лет держался работой и вдруг потерял ее?" Думая о Стирлинге, он почувствовал свою вину перед ним. Долг, причитавшийся Джону Стирлингу, он не в силах вернуть. Он не знал, что та беседа сделает его должником.

Они сидели и беседовали и ели яичницу, затирая тарелки хлебом и запивая горячим кофе.

— С семнадцати лет работаю, — говорил Стирлинг. — Золотые руки. И все годы в одной компании. Потом меня из нее вышвырнули. Меня и сотни четыре таких же. Всех сразу. А после и от других избавились. Я не один был. Нас было много. И всех нас не уволили, а просто распустили. И вернуть не обещали. Я понимаю, компания не виновата. Был большой контракт, и с ним не повезло. Не было работы. А вы? Вас тоже отпустили?

Рэнд кивнул:

— Откуда вы знаете?

— По этой еде. Дешевле, чем в ресторане. И у вас есть спальный мешок. Вы ведь в машине спите?

— Да, — ответил Рэнд. — Мне еще не так плохо. Другим хуже. У меня нет семьи.

— А у меня есть семья, — вздохнул Стирлинг. — Жена и трое ребятишек. Мы с женой потолковали. Она не хотела меня отпускать, но понимала, что мне надо уходить. Деньги вышли, а работы в округе не было. Я долго бродил все вокруг да около, но нигде легче не было. А если я ее оставлю, решили мы, ей станет легче. По крайней мере, у жены и детей будет еда и крыша над головой. Это мне теперь потяжелее. Но и всем нам нелегко. Когда-нибудь я вернусь. Вернусь, когда времена будут получше. Семья подождет.

По шоссе мчались автомобили. Белочка спустилась с дерева, осторожно подобралась к столу, но внезапно повернулась, словно испугавшись чего-то, и вскарабкалась на ближайший ствол.

— Я не знаю, — сказал Стирлинг. — Может, оно слишком развито для нас, это наше общество? Может быть, оно вышло из-под контроля? Я много читал. Всегда любил читать. И раздумывать над прочитанным. Мне кажется, что у нас просто мозги отстают. В доисторические времена, наверное, наши мозги были хороши. Мы правильно ими шевелили, пока не возвели слишком большое и сложное здание. Может, оно сложнее нашего разумения? Может, наши мозги больше не в силах достаточно хорошо управлять тем, что у нас есть? Мы высвободили экономические силы, которые не понимаем, и политические силы, которые не можем осмыслить, а раз уж мы не можем всего этого уразуметь, то и управлять не в силах. Наверное, поэтому мы с вами и потеряли работу.