Чтение онлайн

— Что скажешь?

— Странное… кажется чуть терпким… Из меня, пожалуй, неважный дегустатор.

— Да нет, ты прав, именно поэтому я считаю, что это фантастическое вино. Строгое, неприступное, его сразу не поймешь. Как благородный человек, который не предает. Многие вина гораздо более просты и доступны, но частенько обманывают твои ожидания.

— Так что же должно быть у вина, чтобы оно запомнилось?

— Вина как люди: надо научиться в них разбираться. Можно, например, классифицировать вина по их общим, наиболее приятным, свойствам, и не принимать во внимание качества, по которым они реально отличаются друг от друга, хотя именно эти мелкие отличия могут нести очень много информации. Сейчас вино

в мире все больше унифицируется. Я с этим не согласна, я хочу, чтобы мое вино могло рассказывать разные истории об этой земле, об этом солнце. Именно поэтому я решила восстанавливать круглый лист, виноград капризный, неоднородный, но ведь как раз из этого винограда и делается такое изысканное вино, как Cenerentola.

— …

— Даже если мои вина далеки от совершенства, это не так важно. По крайней мере, у каждого из них есть свои персональные свойства, своя душа. И не забывай еще, что хорошее вино получается только из хорошего винограда. Например, чтобы на свет появилась красивая женщина, требуется сочетание особых генов. Винодел может только усилить положительные качества винограда, но он не в силах скрыть его недостатки, особенно если они явные. Это все равно, что пытаться сделать из уродливой женщины хорошенькую, навешивая на нее всякие одежки и украшения… лучше не надо. Она станет от этого только еще более вульгарной, согласен?

Впервые я слушал донну Лавинию с таким вниманием, глотки бароло перемешивались со словами, связывая меня прочнейшими нитями с этой хрупкой женщиной, прятавшейся до этого под непробиваемой броней.

— Жаль, что ты уезжаешь, Леон.

— С чего вы взяли, что я уезжаю?

— Да так, знаю. Завтра вендемия заканчивается, погода заметно портится, ты возьмешься за ум, и я не сомневаюсь, что в Милане у тебя начнется более разумная жизнь.

— В самом деле в субботу вечером мне нужно быть в Сан-Морице. Моя девушка пригласила меня в «King’s», у ее сестры какой-то праздник, и я решил, что должен поехать. Я ей только что звонил, и она мне сказала…

— …

— Но знаете, я уверен, что скоро вернусь. Не знаю, это место вообще никак меня не касается, но, возможно, именно поэтому мне здесь так нравится.

— Ну так и не уезжай. Если какое-то место тебя зовет, доверься ему. Потому что когда ты достигнешь моего возраста, то будешь сожалеть не столько о поступках, которые совершил, сколько о том, что мог сделать и не сделал.

— Я подумаю. Синьора…

— Да, Леон?

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы в меня поверили. Так мало людей верит в меня, начиная с моих родителей. Вы же просто как локомотив по моей жизни пронеслись.

— Это потому, что я становлюсь старухой. Помни только, что злоба так же, как и стыдливость, только отягощает нашу жизнь. И потом, это был мой должок. Ты ведь здесь оказался из-за дедушки. Если уж мне не суждено иметь сына, то я хотя бы утешусь, принимая внука. Знаешь, это уже не мало. Так, а не принять ли нам теперь граппочки из брунелло?

Мы еще долго сидели в столовой, перед в кои-то веки разожженным камином, а кухарка Мена подавала нам крем-сабайон в керамических пиалах. Подумать только, всего лишь несколько часов назад я, как пылесос, накачивался дурью! Нет, я себя решительно не узнавал.

В общем, можно все это расценивать, как небольшую аварию, случившуюся по моей вине: еще бы, я был в таком унынии, в очередном припадке хронической неуверенности. А что еще? Я не знаю, как мне вести себя в Сан-Морице, там будет вся наша шайка-лейка в полном сборе, мой братец во главе, «Вдова» литрами, Анита, которая вся извелась от желания примирить меня со своей сестрой и с Марией Соле. Вообще-то я был рад, что она меня снова позвала, позвала настойчиво, на это дурацкое мероприятие. Похоже, это все было не более чем предлогом, чтобы я только вернулся

к ней. Наконец-то я поднимаю голову из-под воды и начинаю опять свободно дышать, нет, свободно — впервые.

Да, мы повеселимся, мы вновь будем вместе, и я постараюсь держаться первое время. Возможно, я даже попробую поискать себе приличную работу.

Я еще был в пути, наслаждаясь глотками кислорода, когда Стефан прислал ответ на мое сообщение: «Нужно представить себе, как долго тянется полярная ночь. Наши солнечные дни похожи на нее».

Я чувствовал себя маленьким ребенком в новогоднюю ночь.

Проснулся раньше, чем Мена успела постучать в мою дверь, был бодр и жизнерадостен, словно успел занюхать пару дорожек. Нет, никаких подарков под елкой меня не ждало, просто это был мой последний день работы, моей первой в жизни работы. По совету Стефана я решил не расклеиваться и в последний день на сборе честно смотреть всем в глаза.

Хоть я и пользовался перчатками, руки у меня заметно огрубели, и даже появилась пара маленьких мозолей.

Я спустился на завтрак в общий зал вместе с другими гостями Колле — симпатичной компашкой американцев — и все недоумевал, чего ради они поднялись в такую рань? На фиг ехать куда-то в отпуск, если в половине восьмого тебе надо уже быть за таким нехилым, я бы сказал, столиком? Возможно, конечно, что это смена часовых поясов с ними такую шутку сыграла, однако лица туристов выражали уверенность и сосредоточенность, классическая Америка. Американцы стали звать меня к ним за стол, но я уклонился с вежливым sorry. Дистанция.

В числе первых я пришел на виноградник с круглым листом. Он был за подъемом, сразу за церковью Колле. Небо было закрыто легкой дымкой, и из-за этого в воздухе стояло марево. На работу я оделся в своем лучшем стиле плюс сумка через плечо, в которой находился рабочий комплект: секатор, перчатки, айпод и две бутылки с водой (одна для Джулии).

Я был рад, что снова увижу ее, я знал, что она на меня больше не сердится, моя Ева. Я первый улыбнулся ей, едва она появилась, и на моем лице было уже все написано: прощаю, извини, lo siento, desole, sorry, я раскаиваюсь, прости меня. Взглядом Джулия дала понять, что извинения приняты, судя по всему, она ничего не знала про патетическую сцену между мной и Витторией, и это меня успокоило.

К работе я приступил опять с Кесслершами, они были сильно взволнованы, поскольку у их внуков поменялась учительница начальных классов, и это приводило теток в отчаяние. Они спрашивали у меня советов, а что мне им было отвечать? Разве что у меня в International School учителя тоже часто менялись, но я тем не менее все равно аттестат получил. Тетки озадаченно посмотрели на меня и принялись подкалывать членов бригады. Арольдо был главной мишенью, но досталось на орехи всем — и Сестилио, и корсарам, и Джулии, и, естественно, Грандукинчику, то есть мне. Они использовали еще одно словечко, называли меня на диалекте, и я наконец сумел перевести его: оно означало «лодырь», «сачок», впрочем, я же об этом догадывался и раньше.

Время неслось галопом, а мои мускулы, хоть я и работал в последнее время через день, вполне приноровились к физическому труду. Даже спина при наклонах не болела, больше того, я двигался гибче и эластичнее, чем в фитнесе «Даунтаун». Скорее всего, это чувство освобождения делало меня столь активным, а уверенность, что я скоро вернусь в свой дом в Милане, заставляла мою лимфу кипеть и плескаться. Анита очень правильно выбрала момент, чтобы вытащить меня к себе, и тон у нее был правильный, и слова подходящие. Никто не знал меня лучше, чем она, и никто не любил сильнее, чем она. Не знаю, так уж ли я был убежден в последнем либо я заставлял себя так думать только потому, что решил уехать.