Завтра будет солнце
Шрифт:
— Так, бездельник, почему опаздываем?
— Блин, да я битых два часа заполнял все эти бланки по страхованию.
— Ну ладно, за работу, пошевеливайся! А что, шляпы, панамы у тебя никакой нет?
— Нет… солнце меня не беспокоит.
Знаменитые последние слова.
Через полчаса у меня начались зрительные галлюцинации.
Сестилио определил меня «третьим» к двум пятидесятилетним женщинам, которых все назвали «Кесслерши» — как сестры, пожилые, светловолосые, и работать хотели только в паре друг с другом. Две сумасбродные тетки, которые, едва завидев меня, буквально онемели, будто мировая знаменитость приехала с визитом в развивающуюся страну. Сестилио приказал мне оставить сумку с водой — какой еще водой? — в начале шпалеры, а потом велел взять секатор, перчатки
— Никогда не держи их перед секатором. Лучше не спеши, время не подгоняй, потому что важно не сколько ты винограда соберешь, а как. Срезай только здоровые грозди, хотя в этом году, слава богу, все вроде благополучно… В общем, если попадется гроздь с плесенью, не трогай ее… Если ягоды надкусаны кабанами, тоже не трогай.
— Кабанами?
— А ты что, думал, здесь ботанический сад? Лес совсем рядом, кабаны выходят, косули… Они шпалеры часто портят. Я бы их всех до одного перестрелял… Ладно, покажи, как у тебя получается, Грандукинчик.
Не знаю почему, но я разволновался. Мне вспомнилось, когда я первый раз без спросу сел за руль автомобиля и как я принимал участие в соревнованиях по лыжам в Сан-Морице. Адреналин, который чувствуешь при встрече с чем-то новым, возбуждающим — довольно редкое для меня ощущение. Я натянул перчатки, взял в правую руку секатор, левой захватил увесистую гроздь, быстро нащупал черешок и решительно обрезал. Все славно сработало, гроздь гулко упала на землю. Сестилио указал на ящик, куда мне следовало кидать срезанный виноград — «но старайся, чтобы они не падали» — и сделал знак продолжать.
Я захватил следующую гроздь — цак! — и прямехонько в ящик. Элементарно, Леон, элементарно. Мой диплом все-таки кое-что да значил.
Прямо передо мной Кесслерши двигались со скоростью света, передвигая время от времени ящик на пару метров вперед. Сестилио велел мне быть предельно внимательным — «бездельник» — и напомнил, чтобы я избегал становиться прямо напротив кого-нибудь из женщин, чтобы друг дружку ненароком не порезать. Это был его последний наказ, и он собрался идти подгонять остальных сборщиков. Оставаясь в одиночестве, я протянул, по своему обыкновению, руку на прощание — и эти две тетки буквально заржали мне в глаза.
— Сынок, ты не в городе, здесь мы к этим церемониям не привыкшие… Ты чего в Колле, на каникулы приехал?
— Ну, типа того… Приехал посмотреть, как у вас тут все… А вы что, здесь проездом?
— Вот идиотский вопрос.
— Неееееет, лучше! Мы поденщицы.
— Поденщицы… То есть?
— Поденщицы. Работаем как сезонные рабочие — виноград собираем, потом оливы, потом картошку, если есть… Работа временная, но мы не жалуемся. На протяжении года хоть какая-нибудь работа да найдется. А ты откуда, из Милана?
— Я швейцарец, но живу в Милане.
Вот идиотский ответ.
— Чем занимаешься? Работаешь, учишься?
— Камешки дроблю.
— В Беноччи-а-Петройо?
— Нет, я пошутил… Я инженер.
— Ни фига себе!
— Пардон?
— Нет, я хочу сказать, что ты, должно быть, большой умник, коли тебя отправили учиться на инженера… Бог знает на какие жертвы пришлось пойти твоим родителям…
Мне ничего не пришло на ум, что бы такого сказать в ответ, и я сделал вид, что абсолютно поглощен гроздьями. Между тем склон мало-помалу становился все круче. Мы прошли чуть за середину шпалеры, и ее конец мне казался недосягаемым горизонтом. Кесслерши неожиданно замолкли, вероятно, из-за моего присутствия, а вокруг нас стоял докучливый гул голосов, время от времени скрашиваемый колоритными фразами, пара заворотов по матушке, вчерашний вечерний телефильм, шуточки. Я пытался распознать голос Джулии — «чао-я-Джулия», —
так она мне сказала, но в беспорядочном шуме и развязном смехе ничего не мог разобрать. В то же время я явственно ощущал, как солнце печет мою голову, а струйки пота заливают лоб. Но я держался, черт возьми, игра с фатумом, я держался. У одной грозди я никак не мог обнаружить стебель, и тут я взорвался проклятиями, выронив секатор на землю. Одна из Кесслерш прервала работу, проскользнула под проволокой на мою сторону шпалеры, подняла секатор и протянула мне:— Леон, ты выронил.
— Ничего я не выронил.
— Выронил. Смотри, нужно делать вот так… Мало кто может распознать сразу, где у грозди черешок… Я-то сама сколько лет на сборе и до сих пор путаюсь. Перед тем как срезать гроздь, возьми ее в ладонь и пошевели снизу, вот так, увидишь, тебе будет легче найти место среза! Хотя иногда приходится срезать наудачу. Ну, если не получится, просто оставь, мы сами срежем.
— …
— Да не переживай, Леон! Это же природа, тут все живое. Беда, если бы все было одинаковым… Вот представь себе, что, если бы все люди были одинаковыми?
Я кивнул с видом удовлетворенной учительницы — Леон, эта женщина обращалась ко мне по имени, Леон, — и продолжил кидать виноград в ящик. Кесслерши перетаскивали его без видимых затруднений, обменявшись коротким взглядом, они разом хватали ящик и несли, а я вяло и послушно плелся следом, по другую сторону шпалеры. Мы дошли до ее конца гораздо раньше, чем я рассчитывал. Вся бригада расположилась в тени деревьев — кто пил воду, кто ел йогурт, кто курил, а кто читал. Да-да, там был один человек, который читал, и читал он комикс, и это была одна из моих любимых серий «Дьяболика» — «Убийство в колледже». Блин, это была именно она. У меня не было сил подойти.
Я было улыбнулся бригаде, но в ответ лишь кое-кто устало кивнул мне. Даже Кесслерши, которые всего несколько минут назад помогали мне, вели себя так, будто мы не знакомы. Именно в это мгновение, и опять-таки внезапно, я отчетливо понял смысл «дистанции». Дистанция, которая диктуется иногда робостью, иногда снобизмом, иногда необходимостью или даже страхом. Я не знал, чем она диктуется на это раз, но в тот момент мне стало очень не по себе. Чертов Пьер, привил же мне манеры. Черт побери мою мать. Черт побери моего отца, хотя ладно, он не в счет. Вот сейчас я чувствую, как держат дистанцию, но не с моей, с другой стороны, и мне не остается ничего другого, как помалкивать и не расслабляться, хотя бы некоторое время. Что делать, я постарался вписаться в коллектив — уселся, как и все, на землю, закурил и стал наслаждаться в одиночестве минутами безмятежности.
— Хочешь пить?
Я резко повернул голову и увидел Джулию в шаге от меня. Прямо как в телефильме.
26
Сам не знаю, как мне удалось забраться в машину.
Ноги меня совсем не держали, спину ломило, руки ныли. Но я сумел, блин, я это сделал. Я двинулся по дороге на Колле и остановился у самого винного цеха, возле которого два корсара разгружали последние ящики с мерло. Мерло сегодняшнего дня. Мерло, который собрал я с Кесслершами. Мерло Джулии. Едва я вышел из машины, как Виттория поспешила мне навстречу в своем семафорном облачении, которое, однако, в конце рабочего дня приобрело однородную винную расцветку. Только ее желтые сапоги сохранили первозданный цвет. Улыбаясь, Виттория остановила свою дьявольскую мельницу и пошла мне навстречу.
— Молодец, Леон, ты справился! От такого, как ты, я никак не ожидала. Давай заходи, вот табурет, присаживайся… Сейчас закончим разгрузку, и я дам тебе попробовать сусло.
Вот, и эта тоже звала меня Леоном, но я слишком устал, чтобы протестовать. Корсары, которые весь день косо на меня смотрели, своего отношения не изменили даже сейчас. Я наблюдал, как они опрокидывают виноград из ящиков в большую емкость, соединенную толстым красным шлангом с одним из громадных цилиндров — эту штуку здесь называли «чаном», хотя точно не скажу, чан он и в Африке чан, фиг его знает. Шланг время от времени забивался кожицей, и тогда Виттория выдавала пару крепких словец, порой довольно витиевато.