Завтра будет солнце
Шрифт:
Я изобразил пошлое объятие в надежде, что Анита меня видит. Я ощущал ее взгляд на себе, я исполнял роль пьяного и счастливого, я пытался тащиться под эту ужасную, завораживающую музыку. Искусственные груди Фернанды накрывали меня всего без остатка, но обычного своего эффекта не производили и не возбуждали меня, может быть, потому, что все это было неприкрытым свинством и латентным эксгибиционизмом. Открытки, вернувшиеся к отправителю. Пирожные в финале обильного ужина. Я больше не хотел сисек несмотря на то, что оплатил их.
И вот, когда я совсем уже пришел в себя, я обнаружил, что все мои приятели уже танцуют вокруг. Я все это воспринял не иначе как демонстрацию дружеской поддержки с их стороны, и был им бесконечно благодарен. Хотя, может, они просто-напросто уже закинулись, блин, и ни один не предложил мне дернуть — подонки они все, и больше никто.
Я стал водить жалом по всем лестницам, на которых
Я продолжал тусоваться с Фернандой — как-никак штуку евро заплатил, чего деньгами разбрасываться. Задумав поцеловать ее, я перед этим бросил внимательный взгляд на лестницу, чтобы удостовериться, хорошо ли Анита меня видит. Аниты не было. Я искал ее глазами на танцполе, у туалетов, среди болтавшихся по партеру компаний, в толпе у гардероба, в очереди за сувенирными маечками и даже на посеребренном асфальте.
Анита ушла, не попрощавшись со мной. Они ушли, не попрощавшись со мной. Я пощупал в кармане, на месте ли ключи от машины, и побежал к своему «жучку», запаркованному на каком-то далеком тротуаре, потом поехал домой, один, без никого, без единого жалкого «камешка» в кармане, без обычного литра выпивки, чтобы посадить печень. Я физически чувствовал, как тоска пожирает мое тело, я упивался собственным поражением. Так было надо. Но когда я прибыл на улицу Боргонуово, и уж фотоэлемент замигал, и парадная дверь стала открываться, тут я все-таки сдунул к Порта-Венециа, чтобы взять дури у черных.
16
Это было самое ужасное для меня лето.
Нигде, буквально нигде я не мог успокоить свои нервы. Я метался по какому-то бесконечному замкнутому кругу, сотрясая самого себя в губительном вихре саморазрушения. Насыщенные каникулы, которые я пытался изобразить, оказались не чем иным, как банальным повторением всех моих прежних приключений: однообразные ночи Ибицы, летняя монотонность Сан-Морица, смертельная скука Портофино. В мои двадцать семь у меня не было никакого желания путешествовать, я не говорю уже про свою мать. В последнее время мама не ездила даже в Сен-Тропе: она его находила вульгарным, люди там не умели ни правильно держаться, ни одеваться, ни кушать. Один разок она съездила в Намибию, один раз в Полинезию, но во всем остальном наши каникулы состояли в том, что мы перетаскивали наш стеклянный миланский колпак в разные милые места. Маман, к примеру, во всех наших домах свою спальню обставляла совершенно одинаково, и в каждой непременно должен был быть графин с водой, который заказывали у Ника Мэйсона. Менялся только пейзаж за окном, ну и иногда — светильники. Я возил с собой альбомы с Человеком-Пауком и свое любимое одеяло, Лола — своих фей «Винкс», Пьер был неразлучен с Ламенто. Каждый таскал с собой свою раковину, и это делало нас примерной семьей.
Почти два месяца прошло с того момента, как Анита оставила меня, и до сих пор я так ничего и не понял. Возможно, я специально не желал ничего ни понимать, ни видеть, ни осознавать. Я упорствовал в своих привычках и поступках, которые вели только лишь к бесконечным потерям и новым безумствам. Это был порочный круг, и я чувствовал, что кислороду становится все меньше и меньше.
Когда твой лучший друг уводит у тебя девушку, ничто не снимет тяжесть с твоей души: единственное твое желание, это чтобы она была с тобой, а он сдох. Но они, гаденыши, продолжали жить своей жизнью, а вежливая уклончивость друзей заставляла меня лишь строить догадки в отношении этой парочки: близки ли они, спят ли друг с другом, говорят ли обо мне, отвергла ли она окончательно возможность вернуться ко мне. Целую неделю я прокручивал в памяти те несколько дивных ее слов, сказанных на вечеринке: «А у тебя как дела? Ты в порядке?» Ничего не значащие слова, даже если читать их, но некоторые фразы стоит не только слышать, но и видеть, как они произносятся. Я уверен, Анита хотела сказать мне намного больше. Нет, она не выглядела счастливой, это было очевидно, и это служило мне единственным утешением.
Я начал было бомбардировать ее SMS, но она расщедрилась лишь на одно ответное послание, которое пришло ночью. Вот что она
написала: «Леон, не настаивай. Мне очень жаль, что тебе плохо. Мне тоже плохо. Мы должны это пережить. Целую. Ани».Всю неделю я носился с этим чертовым сообщением, я декламировал его вслух, зачитывал Пьерандреа по телефону, один раз я прочел его даже Ламенто, когда тот не рычал. Но никто не мог утешить меня, а главное — никто не мог растолковать мне этот текст с филологической точки зрения, хотя у меня нет даже самой смутной идеи о том, что значит это слово. Поэтому я принялся расшифровывать мессидж Аниты самостоятельно, благо времени имелось в избытке. Вот какие результаты.
«Леон, не настаивай» кажется довольно резким, однако мое имя в начале фразы есть несомненный признак дружеской приязни. Наверное, Анита стремилась вызвать меня на диалог.
«Мне очень жаль, что тебе плохо» звучит просто здорово. Ей небезразлично, как у меня дела. Впрочем, Анита женщина непростая, с сиськами, но гордая и никогда не стала бы откровенничать. То есть некоторые вещи сказать сказала бы, но писать об этом — ни за что.
«Мне тоже плохо». Сто баллов. Когда я это читаю, чувствую себя всякий раз окрыленным.
«Мы должны это пережить». Здесь Анита, похоже, все еще дуется на меня, но все равно смысл фразы положительный, хотя сама фраза какая-то корявая.
«Целую». Это просто цимус! Если бы она написала «салют», то это была бы трагедия. «Обнимаю» меня убило бы на месте. Но «целую» звучит так искренне, я будто слышу ее голос.
«Ани». Она не написала «Анита», она написала «Ани», как я ее называл. Значит, она все еще меня любит.
Чего там говорить, не прошло и нескольких часов, как мой горячий оптимизм превратился в тяжелый леопардианский пессимизм.
Вот такие мысли занимали меня в конце августа в Портофино, когда я после длительных уговоров решился-таки провести несколько дней в компании с мамой, Амедео и Лолой. Моя сестренка, освоив роли сначала матери, а потом училки итальянского языка, теперь упорно имитировала свою преподавательницу балетной школы. Судя по всему, та фурия беспрестанно орала на всех подряд — ЧТО ЭТО ЕЩЕ ЗА ГРАН-ЖЕТЕ?! — одна только Лола со своими пируэтами оставалась вне критики. Мне же она казалась совсем неуклюжей, когда кружила со своими пухлыми ляжками вокруг бассейна. Возможно, я излишне критичен.
По причине ужасного состояния духа я сократил до минимума и традиционную тусовку на Ибице. Мне даже удалось убедить друзей, что я собираюсь сдавать экзамены в университет. Результат: я поглотил аж десять граммов за два вечера.
В Портофино я обрел некоторое умиротворение, особенно в нашем бассейне, нависающим над морем, непосредственно над Парадджи. Вот еще одна отличительная черта нашей семьи: если бассейн не нависает над чем-нибудь, мы его просто в этом месте не строим.
Моя мать была очень рада видеть наконец-то всех нас вместе, под боком, в первую очередь, конечно, чтобы повыпендриваться перед своими тошнотворными подругами. Эти тетки копошились в гостиных, болтая об искусстве, литературе и пластической хирургии ног. Когда они устроили перерыв на чай — Lady Grey, насколько помнится — как раз в этот момент мой мобильник наконец-то вспомнил о своем хозяине. Увы, это была не Анита, другой человек, который, впрочем, порадовал меня тем, что жив и здоров.
— Папа, как ты?.. Можно, конечно, назвать трагедией… что-то с Пьером?.. На Ибице… Нет, мы вчера разговаривали, он там отрывается по полной… Откуда я знаю, почему он тебе не сказал? Я что, его секретарь… Я не повышаю голос… Я понял, что произошла трагедия, но ты можешь мне объяснить… Ох, черт, мне жаль… А она в этом уверена?.. Она уже ушла из твоего дома?.. Крандец какой-то… в смысле, ты переживаешь… Я знаю, что это и так понятно, а что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?.. В Портофино с мамой… Ну, не сказал бы, чтобы совсем легко… Да, знаю, но мне надо побыть с ней немного… Нет, потому что я уже не на Ибице, раз я здесь… Хочу попробовать поступить в университет… Да, уверен… Зачем ты мне такое говоришь? Только потому, что я никогда не любил учиться?.. Это не значит, что я… Ладно, раз ты так считаешь… Я тебе звонил, только ты не отвечал… Да, конечно, мог еще раз набрать, но как-то все было не до этого, блин… Извини… Сейчас скажу ей… Вот как, прямо у тебя дома?.. Один ты никак не можешь… Я ни на что не намекаю… Извини, тут плохо ловит… Я знаю, что у тебя Swisscom, у мамы тоже… У тебя первого появился, я помню… Я тебе не могу так сразу ответить… Знаю, что от Портофино до Милана полтора часа езды… Все родители одинаковы… Да, я люблю тебя… И Пьер меня часто о тебе спрашивает, мы бы хотели видеть тебя чаще, разумеется… даже когда тебе хорошо… Я не повышаю голос… Да, задница у нас любимая часть тела, как всегда… Я знаю, ты хочешь мне добра, спасибо… Я тебе перезвоню, а то я сейчас с мамой говорю… Будь молодцом и постарайся успокоиться… Обнимаю.