Замена
Шрифт:
Икари встал и положил «Процедуры…» на место, поправил соседние книги. Я смотрела ему в спину и без слов понимала, что нет — должен был. Просто Кадзи Редзи сработал грубо.
— Пойми, Рей, — сказал Икари, не оборачиваясь, — ее смерть была неминуема. Но просчитавшийся резидент даст тебе время. Пока я буду требовать разбирательств, пока дисциплинарный комитет изучит материалы, ты получишь недели. Может быть, месяц.
Был вопрос — главный и важный. Нет, их было много — тысячи вопросов, и все что-то значили, все были дорожками к неимоверно нужным ответам. Были обидные вопросы, злые и испуганные, я хотела
Но Икари-сан когда-то привел меня в класс с маленькими партами, где мне стало не все равно.
Поэтому я не посмела и спросила умом. Снова.
— Что мешает им убить меня? У меня есть две замены.
— Мой сын не готов.
«Ваш сын умирает», — хотела сказать я, и вдруг услышала отражение:
— Мой сын умирает, Рей. Умирает намного быстрее, чем должно. Он сжигает себя в каждом противостоянии. В последнем обследовании…
Я перестала слышать. Икари-кун убивает не только Ангелов — он убивает и себя. Почему так? Не умеет иначе? Или это подсознательное — как плата за то, что он убивает детей? Или подсознание не может убивать? Я вспоминала наш чай в начале третьего ночи. Я думала о ледяном вихре, сминающем Ангела, вспоминала силу, которая — слабость, которая — смерть.
Что будет с Икари-куном, когда он узнает, что и сам — Ангел?
— Ваш сын нуждается в опекуне, — услышала я свой голос. — Есть Нагиса Каору.
Икари-сан сложил руки перед лицом, и я услышала скрипящий шорох хирургических перчаток.
— Нагиса не способен быть опекуном, это известно в «Соул». Я удивлен, что ты о нем заговорила.
…Прихожая, вспышки боли. Хриплое дыхание в такт толчкам.
— Совет директоров может счесть, что я расскажу Икари-куну о нашей природе, и тогда…
— Рей. Оставь это мне. Поверь, у тебя будет время, просто позаботься о Синдзи.
Я опустила взгляд. Директор протянул руку через стол, положил перчатку поверх моей ладони.
«У него плохая память», — подумала я, вздрогнув. Хирургический латекс был шершавый и горячий.
«У него крепкие нервы», — предположила я, вспомнив кровавую пыль, которая когда-то брызнула мне в глаза, отрезвляя.
«Или он добр к тебе».
В последний раз, когда Икари Гендо взял меня за руки, я навсегда лишила его кожи на обеих кистях. Я тогда очень хотела умереть, но жива до сих пор и смотрю, как мелкие капли крови собираются под хирургическими перчатками — моя совесть и мое лекарство от неповиновения.
— Я поняла, Икари-сан.
Я видела себя в его очках, ставших почти черными. Директор мог сказать, что я справлюсь, но это был бы совсем другой человек — человек, не способный вырастить меня.
— Хорошо, Рей.
— Мы… увидимся?
Голос не мог не дрогнуть. Не мог.
— Не знаю, Рей. Но я постараюсь.
— Спасибо.
Он посмотрел на часы и надел пиджак.
— Кадзи скоро обратит внимание на отключенные средства слежения в кабинете, поэтому уеду я, скорее всего, не сам.
«Его возьмут под стражу за откровенный разговор со мной».
— Ты знаешь, как говорить с СБ? Теперь они будут умнее.
«Да. Они больше не станут давить на долг. Они станут просто давить».
Я кивнула.
— Хорошо.
Вместе с ударом грома облако снега ворвалось в окно. Директор встал и закрыл его.
— До
Второго удара Ангелы были не сами по себе, — сказал он. — Они были чьи-то. Побудьте Ангелами друг для друга.— До Второго удара Ангелов не было, — ответила я спине Икари Гендо.
Он стал поэтом — над моей могилой, над могилой Синдзи. Мне было горько от того, что он сказал все правильно и красиво, и что ему легко говорить…
«Легко ли?»
… И что он назначил меня Ангелом-хранителем сына. Я готова была спросить, помнит ли он, кто назначает Ангелов, но развить аллегорию мне не дали. В кабинет без стука вошли люди, я узнала Велксниса, узнала громоздкие костюмы Белой группы.
— Господин директор, — поклонился Велкснис. — Совет директоров…
— На столе материалы моей жалобы на резидента «Соул» Кадзи, — прервал его Икари, не оборачиваясь. — Благодаря грубым действиям инспектора Аянами Рей раскрыла свою природу.
Велкснис не смотрел на меня, но я слышала его страх, слышала страх всех, кто вошел с ним. Страх, не способный скрыться даже за вонью термохимического оружия. Они пришли не за Икари-саном, нет — поняла я. Они пришли, чтобы узнать, на чьей стороне я.
Они говорили что-то о протоколах, я слышала голос высокого и худого оперативника, как из-под густого снега. Мне было… Странно.
Они всегда боялись меня — своего непонятного оружия, — но теперь они как школьники, не выучившие уроки. Они ждут, не зная, кого я вызову первого, и повезет ли второму, и уцелеет ли третий.
Я испытывала злую радость, как в классе, который меня достал.
«Они — это люди», — поняла я, вслушавшись в ход своих мыслей. Я — не они.
«Что ж ты так быстро, Рей?»
Радость пропала, но вернулись звуки.
— Всего доброго, Аянами-сан, — сказал Велкснис, уже стоя в дверях. — Утром за вами зайдут. Во сколько вам будет удобно?
Икари-сан уже ушел. Я встала.
— Утром мне будет неудобно.
Он смотрел, как я иду к нему, а я впитывала его страх. Мелочное, гадкое чувство — я им наслаждалась.
— Простите?
— У меня назначены процедуры. Потом — занятия. Я зайду к вам во второй половине дня.
Велкснис кивнул и вышел. Я вернулась к столу и вытерла свою чашку мокрой салфеткой. Сложила упаковку салфеток в ящик стола и поправила ручку, которую задела. «Вот так, — приговаривала я про себя. — Вот так».
В приемной было тихо. Я прикрыла дверь в кабинет, подержалась немного за наличник и только потом повернулась.
— Ты не спросила, зачем тебе время.
В кресле Аи сидела Ленгли. Он водила пальцами по экрану своего то ли планшета, то ли телефона, и выглядела встрепано. Жалюзи за ее спиной вспыхивали: фуга грозовой метели всК близилась.
— Ты все слышала? — спросила я.
— Ммм… Да, — она погасила экран и скрылась в полумраке. — В том числе, и часть того, что не предназначалось для СБ. Так зачем тебе время?
Я молчала. Оказывается, я забыла дома еще и трость, и стоять было тяжело.
«Ты бы еще голову забыла», — вспомнила я.
Колетт, нянечка из пятого блока никогда не злилась и будто бы все время забывала, что работает с больными. По-моему, ее за это и любили. Колетт помнила нас всех — и долгожителей, и однодневок, и «бессмертных».