Закон тени
Шрифт:
Помещение было пусто, если не считать старого тюфяка, расстеленного на полу. В углу кучей валялись наспех брошенные дорожные сумки, и из них высовывались рулоны бумаги и носильные вещи. Похоже, таинственный постоялец не удосужился даже разобрать багаж по приезде. Или не успел…
На тюфяке лежало недвижное, словно впавшее в глубокий сон, человеческое тело. Пико, поплотнее замотав тканью рот и нос, поднес к телу фонарь. Покойник лежал ничком в луже, где жидкости распада смешались с кровью, вытекшей из невидимой раны, и застыли, превратившись в какую-то зеленоватую кашу.
Джованни сделал над собой усилие, взял труп за плечо и перевернул на спину. Тусклое пламя осветило осунувшееся лицо и рот, сведенный судорогой
— Иди сюда, Оливеротто! — крикнул Пико, обернувшись к двери. Трактирщик нерешительно шагнул вперед. — Подойди ближе! Это Фульдженте Морра?
Оливеротто сделал несколько неверных шагов, бегло взглянул на мертвого, кивнул и тут же отскочил, вытаращив глаза и борясь с накатившей тошнотой.
— И ты ничего не заметил? — настаивал Пико. — Под твоим кровом убили человека — и никто не поднял тревоги? А может, ты сам замешан в этом преступлении?
Страх, внезапно вспыхнувший в глазах трактирщика, видимо, заставил его пересилить отвращение от зловония и страшной сцены перед глазами. Он энергично замотал головой и крикнул:
— Нет! Клянусь жизнью моих детей! Морра явился среди ночи, по римской дороге, при нем почти не было багажа, и его никто не встречал! Он снял сарай, и ни я, ни моя семья его больше не видели. Он сказал, что у него работа, какой-то заказ, и он не хочет, чтобы его беспокоили.
Пико отвел глаза. Ужас трактирщика был так неподдельно наивен, что приходилось ему верить. Да и вряд ли у него хватило бы способностей срежиссировать такой спектакль. Этот жалкий тип мог разбавлять вино и обманывать сборщиков податей. Однако, чтобы хладнокровно совершить убийство, надо иметь большой опыт в злодеяниях, а его опыт ограничивался только похотью. Состояние трупа говорило о том, что убийство произошло несколько дней назад. У Оливеротто было предостаточно времени, чтобы ликвидировать тело человека, которого, в сущности, никто не знал, и уничтожить следы преступления.
Нет, скорее всего, он тут ни при чем. Пико огляделся. Багаж был вскрыт. И эта небрежность, которую поначалу приписали постояльцу, по здравом размышлении свидетельствовала о том, что в его вещах кто-то наспех рылся. Джованни быстро просмотрел рисунки. Эскизы человеческих лиц, наброски архитектурных деталей — все, чему и положено находиться в багаже художника.
Но ничего, что представляло бы особую ценность. Какие-то бумаги, костяной гребень, маленький нож. Почему его убили? Из-за какого-нибудь рисунка? Но вряд ли хоть один из них стоил человеческой жизни.
Да и одежда на трупе, насколько можно было судить под пятнами зловонной жидкости, была ничем не примечательна. Пико нагнулся, чтобы разглядеть смертельную рану и предмет, торчащий из груди. Это была длинная кисть с куньими волосками, поредевшая от долгого употребления. Должно быть, она прошла между ребер и проткнула сердце.
Странный способ убийства. Может, преступник хотел оставить особый знак? Но прежде всего — как ему это удалось? Дверь была заперта изнутри, в стенах не наблюдалось никаких других выходов. Только в коньке крыши виднелось узкое отверстие, расположенное точно над очагом из выложенных на земле камней и служившее простейшим дымоходом. Но человек в него точно не пролезет. Да и вряд ли кто смог бы вскарабкаться на потолок, чтобы выбраться на крышу.
Разве что Фульдженте сам наложил на себя руки. Пико читал у античных авторов, что благородные личности убивали себя из жажды смерти, а ничтожные — из страха смерти. Первые ускоряли ход судьбы, бросаясь ей навстречу, а вторые пытались уйти от невыносимой тоски бытия. Их души,
как натянутые канаты, не выдерживали нагрузки, и равновесие понятий «давать» и «иметь» склонялось к нулевой отметке. Даже достойные и храбрые воины порой ожесточались на самих себя и наносили себе смертельные раны, чтобы избежать поединка с врагом. Можно подумать, что смерть от собственной руки менее жестока, чем та, что захватит врасплох в бою.Но человек, распростертый на тюфяке, не был воином и вряд ли искал прибежища от каких-то страхов. И почему он выбрал для последнего шага инструмент своего искусства, в ярости его искорежив? Мог бы взять нож: справился бы быстрее и безболезненнее. В общем, это явно не самоубийство.
Нет, его убили, хотя ни один человек не смог бы проникнуть в комнату. Значит, тут побывал демон, если демоны есть на свете.
Размышляя, наблюдая и стараясь отделаться от запаха, исходящего от трупа, Пико вдруг что-то заметил рядом с телом. Покойник и тюфяк были настолько перемазаны кровью, что торчавший сбоку кусочек какого-то предмета трудно было различить.
Пико приподнял и посадил тело. Под ним оказался листок бумаги, приколотый к спине кончиком кисти, прошедшей насквозь. Он походил на страницу печатной книги. Судя по несовершенству печати и нечеткости линий, это был набросок. Краска то здесь, то там вылезала из-под шрифта, пачкая бумагу.
«Может, листок имел отношение к пробному экземпляру книги, которую набирали Немец с резчиком?» — размышлял Пико, осторожно отделяя листок от тела.
Оборотную сторону листка целиком занимало изображение. Джованни бережно поднес его к свету. На него смотрело женское лицо, набросанное углем, скорее всего эскиз к картине маслом. Лицо завораживало огромными лучистыми глазами, овал его был нежен и продолговат, на подбородке ямочка, за полными губами, надутыми в сердитой гримаске, виднелись мелкие ровные зубы.
Прямой нос с изящно выгнутыми ноздрями и щека были нервозно, наспех затушеваны, словно художник торопился поймать образ. С обеих сторон высокого лба спускалась огромная масса волос, струясь на крепкую, как колонна, шею и сильные плечи. Именно это место рисунка покрывала спекшаяся кровь, окрашивая его зловещим рыжеватым цветом, будто рука смерти решила завершить работу художника.
Под портретом кто-то от руки подписал: «S aetatis suae XXIX» [14] . Было в этом лице что-то родное, хотя Пико мог поклясться, что никогда не видел женщины, послужившей моделью для рисунка. Если бы он повстречал такое удивительное существо, то вряд ли смог бы его забыть. Может, он держал в руках не портрет реальной женщины, а попытку художника достичь идеальной красоты, вызвав к жизни формы, возможные только в царстве Идеи? И чувство родства возникло из памяти о красоте, которую, как пишет Платон, каждый человек видит еще до рождения и потом всю жизнь безнадежно ищет? О той божественной красоте, что на самом деле не существует, но потрясает нас чувством невосполнимой утраты?
14
С. на 29-м году жизни (лат.).
— Женщина… — услышал он шепот у себя за спиной.
Оливеротто вытянул шею и пристально разглядывал рисунок.
Пико вскочил.
— Что ты говоришь? Что за женщина?
— Эта, мессер. Чудо как хороша, хотя я и видел ее всего какой-то миг!
— Она действительно существует? Когда ты ее видел?
Трактирщик испуганно попятился.
— Почти сразу после появления Морры. Приехали двое всадников и попросили комнату на ночь. Я хорошо помню, потому что как раз тогда нахлынул этот странный народ с римской дороги. Хитрые вероломные чужаки, да к тому же еще и воры.