Закон предков(Рассказы)
Шрифт:
И вот теперь все это уходило, рушилось. Тайга горела со всех сторон. Ухнул взрыв, и Покале показалось, что загорелся и взорвался мотоцикл, брошенный им в кустах. Взрыв повторился — земля задергалась от множества взрывов. Сохатый прянул к лесу и побежал. Горький шершавый дым царапал глаза и горло. И взрывы, и дым опять напомнили Покале войну; окалина искореженного металла, трупы, пепел сожженных садов и хат. До речки с ее спасительным льдом оставалось метров пятьсот. Но там творилось неладное. Похоже, по отарой гари шел повторный огонь. Как это получалось, Покаля не имел времени объяснить, но он вполне определенно угадывал; вот-вот ударит по желтым сосновым кронам верховой огонь, от которого
Человек потоптался и побежал в ту же сторону, где исчез сохатый. Ложе ружья больно колотило о позвонок, Покаля со злостью сорвал двухстволку и с треском ударил ложем о ствол старого дерева. Металл, отделенный от лакированной деревяшки, со звоном брякнулся на оголенные корни. Некое ощущение чувства свободы подхватило Покалю: будет живым, дойдет — теперь он дойдет! Будто кандалы со звоном упали с Покалиных рук и ног.
Дым натекал в распадок, как вода. В этой сизой воде деревья качались наподобие гигантских морских водорослей. Бежать было трудно: горький колючий воздух раздирал горло и легкие. Запинаясь о колодник и корни, Покаля падал, кашляя в сухую черную пыль. Пот пополам с грязью блестел на его лице. Морщины на коже щек обозначились четко, как проволока.
Покаля возвращался тем же путем, каким он пытался пробиться к Никишихе. Туда он бежал от двух бед: от людей и огня. Теперь он боялся только огня. У людей можно найти прощение, огонь безжалостен. Там, где люди, — там жизнь.
Сам Покаля не понимал, что возвращается обратно, в угол Косой пади. В голове его крутился такой же туман и дым, как в тайге. Опять с грохотом пролетел вертолет — затих, опускаясь где-то за сопкой. Покаля мысленно брал направление на посадочную площадку. Гул вертолета явился спасением — Покале казалось, что он топчется, кружит на маленьком пятачке. Сердце громко колотилось о ребра, жилы на руках вздулись и посинели от нехватки воздуха. Покаля ошалело натыкался на острые сучья деревьев.
И вдруг ясная полоса солнечного света упала на зеленые кроны сосен и черноту горелой земли. Вал дыма ветром убросило в сторону — вольный лесной дух омыл лицо и горло Покали, легкие заработали торопливо, взахлеб. Покаля делал жесты руками, как бы пригребая к себе живительный воздух.
Ветер срывал пожелтевшие хвоинки и горелые чешуйки коры сосен. Позади загудел реактивный двигатель — такой странный шум услышал Покаля. Он уже собирался лечь на землю (тело размякло от волны свежего воздуха), но будто кто подбросил его: Покаля сорвался и побежал, сам удивляясь неисчерпаемости человеческих сил. Началось самое страшное: ударил по тайге верховик!
Покаля узнал места, да и в ногах обнаружилась легкость. Бросился влево, правильно угадывая низинку с березняком. Факелы невидимых сосен гудели позади и рвались, как бомбы. От жара на голове Покали скручивались кончики волос. И хотя огонь ярился и гудел в стороне, Покале казалось, что он охвачен пламенем. Березняк был спасением — верховику в березняке делать нечего.
В любую засуху таежная почва всегда сыровата, особенно в березняке. Покаля, упав на колени, схватил сук и начал рыть себе что-то вроде окопа. При этом он бормотал про себя: останется жив— любому негодяю, который выжигает лужайки и оставляет в тайге непогашенные костры, он будет отрубать руки. Черные дыры! Не надо ему ковров, лакированных автомобилей и позолоченных ложек. Чистый воздух, хлеб, немного уважения к самому себе и другим — вот что нужно человеку! Главное — чистый воздух…
Плотная завеса, остро пахшая смоляной гарью, окутала все вокруг. Покаля припадал лицом к холодной свежевзрытой земле, вскакивал и снова принимался рыть. Внизу мерзлая земля имела крепость бетона. Палка, которой судорожно орудовал Покаля, с треском переломилась.
Да она теперь и не требовалась: верховик вылетел на лесную редь и там иссяк, умер. Гуднуло напоследок, пахнуло каленым, как из жерла сталеплавильной печи, и стало тихо. Так тихо, что слышно было падение обгоревших веток за грядой нетронутых огнем сосен да шипение горящей коряги по ту сторону березняка. Хлопьями оседала сажа, похожая на черный снег.Земля в березняке тоже была вся черной от старого пожара, стволы берез создавали резкий контраст. Чтобы не видеть эту могильную черноту, Покаля лег на спину, лицом к небу. Дым катился валами, в разрывах синело до невероятности спокойное мирное небо с барашками облаков — детский рисованный кинофильм! Картинки облаков проявлялись и тут же исчезали в белесом. Разбитого треволнениями и беготней Покалю клонило в сон. Сквозь дрему пробивалось желание выйти во что бы то ни стало под надежное чистое небо, на люди. Гарь, по которой он блудил с утра, вызывала в нем ужас, пересечь ее в третий раз Покаля не смог бы — обещай любые посулы.
Очнувшись, он пошел вперед, в угол пади, и довольно удачно выбрался в здоровый лес, миновал рваную границу огня. Перевалил сопочку и сверху увидел новые валы дыма, черные провалы гарей. Огромный пожар ветром волокло в сторону города, с бедой бились люди — там шло целое сражение с диким таежным огнем. Измотанный Покаля равнодушно и тупо пробивался туда, вниз, забирая в сторону от опасности.
Но скоро опять стало трудно, пестрый лес — листвяк вперемежку с осинами и березами — растворился в серо-сизых разводах, почудился сзади треск огня. Ветки деревьев били бегущего по лицу и одежде.
Вынесло Покалю прямо на пожарных. Сновали люди с резиновыми рюкзаками на спинах и медными трубками в руках, мелькали топоры и лопаты: срывали сухой дери, отрезая путь беде.
Люди делали свое дело, а ветер — свое: кидал ошметья огня — в палых ветках и хвое, слежавшейся войлоком, рождались неукротимые костры. Огонь наступал рывками, и так же рывками отступали бойцы. В гул огня вплеталась крепкая ругань. Мужик с опаленными бровями, похожий на Покалю чернотой лица и дырами на одежде, от бессилия и злости упал на колени, поднял сжатые кулаки:
— Идет! Вот какая сволочь: идет и идет!
На лице мужика, перетянутом вкось, белели мокрые борозды — от глаз к подбородку. Гул огня и этот мужик с косым лицом, черные кулаки опять ярко напомнили Покале войну, лютость.
Зеленой корягой в низину на ерники упал вертолет. К неровной границе пожара потянули из ерников длинные глянцевые кишки и стали их быстро разбрасывать между стволами деревьев и кустами багульника— в одну сплошную линию.
Залился, забулькал милицейский свисток, и Покалю чьи-то упорные кулаки начали толкать в спину, пока он не покатился в глинистый ров. И только тут Покаля понял: в целлофановых кишках — тротил или нитротолуол, будет взрыв!
Жахнуло, прокатилось эхо под дымным небом, и пожарные в зеленых штормовках снова забегали между деревьями с длинными колбасами взрывчатки в руках. После взрыва осталась белая каменистая полоса голой земли с обрывками корней по краям.
Покаля ожидал, что обозленные пожарные тотчас опознают в нем поджигателя и, может быть, примутся бить, но его равнодушно переталкивали с места на место или совали в руки скользкие целлофановые кишки, принимая за добровольца, отбившегося от гражданской команды. После упадка сил Покаля был «на втором дыхании», бегал вместе со всеми — юркий, небритый, оборванный и голодный. Сквозь окаменелость тягомотины, страхов этой длинной, горькой субботы пробивалась робкая радость: воюет с жестким лесным огнем! Сам поджег сам и воюет (в тылу раскаяния Покале казалось, что и в этой пади горит по его вине).