Явь
Шрифт:
— Ты меня помнишь? Я тетя Люда! Мы приезжали к вам в гости часто, тебе тогда было… года три или пять. Как время летит, ты уже такая взрослая, а мы уже такие старые! — Люда легко держит коробку в одной руке, а вторую любезно протягивает Варе, чтобы та взяла ее под локоть. Коробкой толкает и отворяет синюю деревянную толстую дверь, ведущую из веранды в дом. Они идут по широкому коридору к кухне. Линолеум на полу слегка липнет к ступням. На стенах повсюду свисают фотографии близких родственников семьи. Одним словом музей. Коридор, с учетом выставки семейных фотографий в совершенно разнообразных рамках, слегка искажает пространство. Синие обои затемняют обстановку, но привносят некую интимность. В конце коридор делится на две стороны, с одной кухня, с другой лестница.
—
— Боже мой, Таня вообще тебе ничего не рассказывала?! — звонко возмущается Людмила.
— Нет-нет, что вы, конечно рассказывала, я просто все никак разобраться не могу! — постыдно врет Варвара. Бабушка никогда не горела желанием рассказывать ей о своей семье. Честно говоря, она вообще толком ничего не знает об этих людях.
— На самом деле… не мудрено, — Люда вдруг задумывается, но резво продолжает, — баба Вера младшая сестра твоей прабабки, то есть для Тани, она сестра мамы, то есть родная тетя.
— Ого, а сколько лет бабушке?
— Бабе Вере уже девяноста пять, а бабушка Рая… ну она умерла молодой.
— Почему?
— Почему — что?
До Вари медленно доходит ее удивление. Действительно, она абсолютно не знает, о чем идет речь, а знать, вроде как, должна.
— Почему так произошло? Ну, в смысле, несправедливо…
— Ну, да, — Люда снова задумывается, — пути Господни неисповедимы.
— А как бабушку Веру звать по отчеству? Ну чтобы уважительно…
Людмила недовольно куксится, как обиженный ребенок.
— Как же не знать на твоем месте?! Георгиевны они все.
— Все?
— Рая, Галя, Дарья и Вера!
— А-а-а-а, да-да, точно, помню!
Все это время они медленно поднимаются на второй этаж по лестнице. Странно, зачем на второй этаж отправлять девяностопятилетнюю бабушку, ведь в случае чего, она не сможет спуститься. И с каждой наигранной интонацией в разговоре с Людмилой, начинает казаться, что именно упрятать эту бабулю они и хотят. Второй этаж гораздо меньше заставлен мебелью, от чего кажется просторнее, зато количество ковров не убавилось. Скорее всего, без ковров этот дом рухнет. С правой стороны приоткрыта деревянная белая дверь. Из узкой щели сочится тусклый свет.
— Она замечательно себя чувствует, иногда даже бегает! Только ты с ней помягче, память иногда сдает, — шепчет Варе на ухо Люда, словно бедная старушка услышит и накажет ее за эти слова.
Дверь со скрипом отворяется. Ее комната простая и чистая. Кровать, кресло, комод и окно, все светлое, кроме очередного ковра на стене. Надо сказать, что сама комната имеет вытянутую форму, от чего в ней все равно нет места, чтобы развернуться двоим.
Возле окна на кресле сидит женщина, сильно сморщенная, даже скукоженная, но на мумию совсем не похожая. Несмотря на твердо закрытый рот, видно, что зубы у нее на месте. Возможно эти зубы вставные, но все же молодости они придают изрядно. На девяноста пять она не выглядит. Максимум, может быть, на семьдесят. На ней, почти как на вешалке, висит бархатное синее платье, а белые тонкие волосы заплетены в пучок. Кажется, что она прихорашивалась перед приездом дорого гостя, ведь на комоде неаккуратно разбросана старая косметика.
Свет ложится на кожу Веры Горгиевны и словно выравнивает ее своими лучами, старается вернуть былую форму. Старая женщина поворачивается, и ее мутно-голубые глаза остро касаются темных Вариных глаз. Время в эту секунду тянется медленнее обычного, ее зрачки то расширяются, то сужаются, Варя не только успевает это заметить, она ощущает ее взгляд почти как прикосновение. В следующую секунду ее взгляд будто молодеет, играется. Теперь она улыбается, напрягая все свои мышцы лица, а ведь ей наверняка делать это очень сложно. Зубы и правда на месте, белые, ровные, совершенно к ней не подходящие. Тут же ее рот раскрывается, и по комнате льется скрипучий, но легкий голос.
— Милая, Варя, присаживайся! — длинным тонким пальцем указывает на кровать. Людочка ставит на пол коробку. Варя бросает на нее
осторожный взгляд.— Извините за беспокойство, — вежливо щебечет Варя.
— Ой, да брось ты, какие у меня тут дела могут быть, — слегка ехидничает старушка в ответ. Людмила стоит в дверях, улавливая каждое сказанное слово старухи, как капли росы.
«Похоже, они не часто разговаривают».
Бабуля всматривается в Варвару еще внимательней, затем, немного поерзав в кресле, принимает удобную позу для разговора. Ее трясущиеся пальцы тянутся к тумбе у самого ее кресла и достают оттуда пачку недешевых сигарет. Нетерпеливо выковыривает оттуда одну и ловко вставляет ее в рот. Людочка бросается срочно открывать окно. Старуха косится на нее, но благодарно кивает, одновременно поджигая спичку о коробок, у нее получается не сразу, и все же, при ее возрасте не поджечь дом и подкурить, это чудесное явление грации. Комнату слегка заполняет прозрачно-серый дым и до боли знакомый Варе аромат. Эта пожилая женщина невероятно статна и красива, в такой позе и с сигаретой в руках, само выражение независимости, протеста и смелости, и ее возраст здесь лишь вишенка на торте.
— Я хочу поговорить с вами кое о чем, это очень важно… — Варя касается взглядом коробки.
— Конечно-конечно, только, бей меня хоть по лбу, не понимаю, зачем ты принесла это ко мне! — звонко отзывается бабушка Вера.
— Моя бабушка сказала, что она ваша.
— Ах-ха-ха-ха, — скрипучий смех заставляет ее поперхнуться и захрипеть.
— Почему вы смеетесь?
— Ты думаешь, если бы это были мои вещи, я бы не пришла за ними сама?
— Я не знаю.
— Людочка, принеси нам чаю, пожалуйста, — она говорит это так, что даже Варя понимает, что это попытка спровадить Люду из комнаты.
Людмила недовольно цокает и медленно шоркая ногами бредет за чаем на кухню. Наверняка эта встреча для нее просто феерическая тема для сплетен и размышлений.
— Эти вещи, полноправно принадлежат тебе, можешь не беспокоиться.
— Почему тогда…
— Таково правило. Распоряжаться этой коробкой можешь только ты. Таня до нее и прикоснуться не может, выкинуть так тем более. Рая оставила в завещании и мое имя, чтобы я могла сохранить ее для тебя, в непредвиденном случае. Танечка знает об этом. Наверное так и боялась, что мы с тобой встретимся, — уверенно и ехидно выговаривает Вера Георгиевна.
— Завещание?
— Я знаю, что ты ничего не знаешь, — гневно отвечает старушка.
— Да, бабушка не любит рассказывать о семье. Расскажите вы мне, пожалуйста!
Вера Георгиевна снова впивается в глаза Вари, словно изучает их. Варя не отрывает взгляд, старается делать вид, что знает за чем пришла.
— Нет, боюсь, что все пойдет не так, и ты не поймешь. Еще рано. Если я доживу до того момента, то приходи, я постараюсь. Ты только одно знай! Что бы не говорила Татьяна, не вини ее, не упрекай. У нее есть оправдание, — Вера Георгиевна делает паузу и сладко затягивается сигаретой, — ей было тяжело не меньше чем нам, от того она так сильно прячется… Моя Раечка, она была такой… такой сильной, она любила… знаешь, правда любила нас всех, но не всегда могла это показать. Она была такая же красивая, как и ты. Таня не говорила тебе, я уверена, но вы очень сильно похожи, особенно глазами. Вот смотрю на тебя, а вижу ее. Это такое чудо. ТЫ просто чудо! — пятнистыми пальцами она тянется к Варе, и та словно под гипнозом, подсаживается к ней ближе, чтобы она смогла дотянуться до молодого лица. Холодные и твердые руки нежно поглаживают мягкую щеку.
Старушка выдыхает серый сигаретный дым и отрывает от Вари руку, вдруг засматривается в окно.
— Ты же пришла сюда не из-за Раечки.
— Да. В этой коробке я кое-что нашла. Я подумала, вы расскажете мне откуда… ну или… — Варя не может связать мысли, озвучить то, что сидит так глубоко.
— Я знаю, для того тебе ее и оставили. Покажи мне, — легко отрезает Вера Георгиевна.
Варя быстро достает из сумки то, что прятала. Протягивает фотографии и сжимает в руке брошь.
— Может быть, вы знаете кто эти люди? Они… показались мне знакомыми.