Янтарные глаза
Шрифт:
— Кроме того,— добавил он,— я привык иметь дело со студентами ссеистики, а они демонстрируют значительную психическую выносливость, потому что иначе они не могли бы ею заниматься. А также с упрямым сыном, с которым без должной меры хладнокровной стойкости ничего не сделаешь.
Профессор Хильдебрандт наклонился к Пинки и уставился на нее своим невыносимо проницательным взглядом.
— Но я настойчив, даже если это означает принесение в жертву собственного комфорта. Ну, барышня. Скажите мне — вас хотя бы отчасти интересует, что станет с Лукасом?
Пинки почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Так все-таки дело в этом!
— Хорошо. Такой ответ меня полностью устраивает,— сказал, к ее удивлению, профессор Хильдебрандт.
Он встал и подлил ей чаю. Пинки обтерла пальцы бумажной салфеткой и нетерпеливо отпила.
— Итак, к делу. То, что я скажу, вы, скорее всего, в полной мере понять не сможете, но это не важно. Если будете стараться, со временем, возможно, вы что-нибудь осознаете,— проронил он и снова погрузился в свое кресло.— Теперь просто слушайте меня, Пинкертина. И отметьте в своей памяти. Я хочу попросить вас об одолжении, так как пришел к выводу, что вы — наиболее подходящая для этого кандидатура. В одном вопросе мне потребуется ваша помощь.
Пинки поперхнулась чаем. После неловких минут, заполненных смущением и кашлем, она опомнилась и осмелилась посмотреть на него.
Джайлз Хильдебрандт улыбался. Это была улыбка Лукаса, милая и без всякой остроты. Только потом она подумала, что он прилагал для этого все свои усилия.
— Лукасу уготована судьба, которую сам он никогда бы не выбрал,— продолжил он.— Пока он противится, но в конце концов ему придется смириться. Пусть он сейчас думает все, что ему заблагорассудится, это не изменит того факта, что будущее его — на ссе.
Непоколебимая уверенность, звучащая в его голосе, настолько поразила Пинки, что она на секунду забыла о своей душевной буре.
— Почему?! Потому что так хотите вы? — выпалила она.
Ей вспомнились бумаги, заполненные этими страшными бессмысленными знаками, которые повсюду таскал с собой Лукас. Он учился даже в перерывах между тренировками, когда все остальные валялись на матах, отдыхали и болтали. Все так привыкли к этому, что никто уже не приставал к нему; постепенно и до непонятливых дошло, что, если так делает сам Лукас, с которым обычно весело, значит, дома ему приходится несладко.
— Может, вам не стоило заставлять его учить ссеин.
Улыбка исчезла. Глаза Джайлза Хильдебрандта сузились, и в них заблестела язвительность.
— Вот как! Я должен истолковать это так, что Лукас жалуется друзьям?!
У Пинки были достаточно хорошие инстинкты, чтобы это тут же замять… но, к сожалению, недостаточно хорошие, чтобы замять ловко.
— Вовсе нет! — выдала она.— Но стоит только посмотреть на бумаги, по которым он учится…
— Что?! Он носит их в школу?!
Если до этого ирония Джайлза Хильдебрандта лишила Пинки самообладания, то теперь от его тона она чуть не упала
со стула. Он обжег ее таким взглядом, что она онемела от ужаса. А до этого она только что хоть немного опомнилась! Ее с трудом обретенное хрупкое равновесие таяло, как снежинка на плите. Пинки чувствовала, как в глазах снова скапливается пара гектолитров слез.— Не плакать! — окрикнул ее нетерпеливо Джайлз Хильдебрандт.— Я буду разбираться с Лукасом, а не с вами.
Пинки разбила неконтролируемая дрожь.
— Вы не можете… я… я не хотела… Он ничего с собой не носит… всего один раз… это исключение…
У нее трясся даже язык, ужасное чувство! Лицо покраснело: ложь не была ее коньком. Когда она читала в исторических романах, как какая-нибудь дама от волнения готова упасть в обморок, ей всегда было смешно. Теперь ей, наоборот, казалось, что это настоящее чудо — избегать неминуемого конца так долго.
— Перестаньте заикаться,— заворчал Джайлз Хильдебрандт.
Теперь в его голосе не было злости — только разочарование.
— Лукас должен учиться дома, а вы не переживайте, что выдали его. Запреты пойдут ему во благо.
В этом Пинки сильно сомневалась.
— Зачем вы заставляете его делать то, что ему не нравится? — выдавила она из себя, ее голос дрожал.— Ведь это страшно тяжелая вещь. Этому вообще нельзя научиться.
Теперь на лице Джайлза Хильдебрандта не было ни тени улыбки.
— В этом вы ошибаетесь, Пинкертина. Мне, например, удалось. И у Лукаса получится. Я спокойно заставлю его и по-плохому, если иначе не выйдет, так как другого варианта нет.
— Может, он хочет заниматься в жизни совсем не тем, чем вы! — выпалила она.— Что, если он вообще не хочет сидеть где-то в архиве и копаться в старых бумагах каких-то инопланетных чудовищ? Он хочет заниматься плазмолыжным спортом. И у него есть талант. Ведь он выигрывает все соревнования!
— То, чего он хочет, совершенно не важно. А что касается этого мелкого эпизода со смехотворным катанием… — Джайлз Хильдебрандт холодно усмехнулся и медленно покачал головой.— Ну уж нет. Он не будет им заниматься. Максимум через год он сам к этому придет. Поверьте мне.
Невероятная самоуверенность! Язвительное безразличие! Пинки чувствовала, как ее бесконечный ужас превращается в бесконечную ярость. Смехотворное катание! Все, ради чего она жила, этот надутый деспотичный мужлан одной фразой уничтожил. Злоба и унижение раздирали ее от горла до чрева раскаленной щеткой; она сжималась изнутри и вся тряслась от усилия не начать безудержно вопить, не валяться по ковру и не бить по полу кулаками. Именно так ей хотелось сделать, в таком порядке. Только мысль о том, что так она доставит Лукасу еще больше неприятностей, чем уже успела, сдерживала ее в чувствах.
Может, было бы в тысячу раз лучше, если б она просто тихо плакала.
Джайлз Хильдебрандт посмотрел на часы.
— Вы способны слушать, Пинкертина, или мне еще подождать?
— Я и слушаю,— процедила она сквозь зубы.
Он окинул ее насмешливым взглядом, но никак не прокомментировал этот выпад.
— Хорошо. Существуют вещи, которые я должен Лукасу передать. Однако, по определенным причинам, которыми я вас не собираюсь обременять, я не могу и не хочу делать это прямо сейчас. С другой стороны, можно предположить, что, когда настанет подходящий момент, меня не будет в живых. Решение напрашивается само собой. Я написал ему письмо.