Шрифт:
– Нет. Но мне тепло...
– Мне тоже - сказал Левенгук, вглядываясь в Вегу. Внезапно на ум ему пришла благоговейная картина: перекрашенная табличка из торговой лавочки, которая блестела и согревала, так как была усеяна звёздами. Потом представились космос и люди, в грудине которых пульсировала эта самая табличка. Людей этих не мучили страхи, ибо были они святыми...
3
...Поднялся обвинитель. В зале суда сделалось тихо.
– Господин Левенгук утверждает, что с помощью таких отшлифованных линз, - обвинитель взял линзу со стола и поднял её над головой, - можно обозревать жизнь неких невиданных образований, подобных табличкам, которые он называет "клетки"... Левенгук говорит, что эти существа или ещё что-то обитают везде и даже в нас с вами. Да-да, в нас с вами. По его словам, мы состоим из них... Что является глупостью, а, кроме того, противоречит библии...
Обвинитель
Это значит, что вы господин Левенгук идёте против религии, против бога... Вы нарушаете главную из десяти заповедей и хотите, чтобы другие делали то же. Вы одержимы дьявольскими силами! Б...
Антони более не слушал всего того, что говорил обвинитель. Перед его глазами стояла необычная картина: множество равномерно расположенных ячеек, между которыми было небольшое пространство...
– ... Надеюсь, вы все понимаете, что это полный бред... Но мы всё-таки отошли от консервативных методов. Поэтому мы позволим господину Левенгуку доказать его невиновность прямо здесь - в зале - обвинитель снова поднял линзу над головой. Послышался смех.
– Тут есть всё необходимое для этого. Приступайте, господин Левенгук!
Смех не стихал. Обвинитель от такой атмосферы сам засмеялся. Левенгука подвели к столу. На нём лежало три линзы, стёклышко с промоченным водой тонким срезом древесной ткани. Обвинитель повернулся к присяжным:
– Хочу предупредить вас, что вода, которой зачем-то смочили кусочек древесины, святая. Это наша прихоть. Господин Левенгук не был против... Когда он всё сделает, каждый желающий сможет подойти и посмотреть на так называемые "клетки", чтобы убедиться в их несуществовании...
...Левенгук все действия выполнял механически, одержимый престранной картиной. Тем временем в зале с каждой секундой возрастало напряжение...
– Всё, - торжественно сказал Антони, закончив.
К столу подошёл всего один человек - библиотекарь, тайно верующий во всё мистическое. Несмело приблизившись к линзам, он взглянул в них...
... Напряжение в сети поднялось на двадцать вольт...
Ошеломлённый, библиотекарь открыл рот. Ещё несколько секунд его разум затягивала дымка неверия. Придя в себя, он тихо и неуверенно промолвил, всё ещё смотря в линзы:
– ... Господи... Он говорит правду...
Присяжные с шумом вскочили со своих мест и побежали, толкаясь, к мистическому столу. Вскоре у него собралась целая очередь...
... Напряжение скачкообразно поднималось. "А не катастрофа ли грядёт?", - подумал пророк борец за свободу слова, глотая кофе...
Гробовое молчание окутало весь судебный зал. Присяжные, опустив глаза, расступились и превратились в восковые фигуры. По образовавшейся дорожке, медленно, нерешительно, мучительно делая шаги, двигался старый судья. Идя, он боязливо оглядывался, но восковые фигуры молчаливы. Да и глаза этих были опущены. Нелегкий путь медленно продолжался... Мотылёк, святой, шумный мотылёк, закружился около пламени свечи. И судья и Антони повернули головы, чтобы проследить движения чудесного создания. Левенгук взглянул на немощного старика: на его лице прочитывалась старость, безнадёжность и потерянность... Вот взгляды их встретились и Антони показалось что-то знакомое в этих глазах. Глазные яблоки были пропитаны ядом страха и сомнениями, но и в них, хоть и слабо, но циркулировала вера в обретение тепла...
Левенгук понял, перед ним стоял Лариоти...
– Они блестят подобно звёздам, - еле слышно проговорил судья Лариоти, указывая трясущейся рукой на линзы.
– Да...
– сказал Левенгук...
... Лампочка на кухне внезапно лопнула - пророк подскочил от неожиданности. Он обхватил голову руками, боясь, что произойдёт ещё что-то. Но ничего не произошло. Жена вбежала в кухню. "Представляешь, я только начал читать книгу, как это случилось... Только прочёл аннотацию о каком-то Джаони Лариоти, которого спасли от самоубийства...", - сказал пророк жене, раздвигая оконные шторы.
В соседних домах также не было света, и фонари не горели. Тепло наполнило душу пророка. Удивительно красиво сияли звёзды. Они казались горячими...
Кто понесёт груз...
1
...И с каждым днём делался Иисус всё невыносимее...
Разваливались скалы слоеным тортом, когда Христос ставил ногу на вековой камень, отступала вода, когда Христос наклонялся к дрожащему зеркалу, дабы омыть руки. Раньше всё было по-другому: природа как-то реагировала не столь бурно, да и апостолы жили рядом с учителем в вере и не плелись по городским дорогам сомневающимися фанатиками. Изменилось что-то в мире,
изменилось что-то в учителе, и апостолы почувствовали эти перемены. А Иисус, почувствовал ли он? Точно никто не мог ответить: ни всезнающие пески, ни всевидящие птицы, ни всепроникающие грозы. Христос по-прежнему был сыном божьим, по-прежнему его наполняли удивительные способности исцелять и устрашающие блики ясновидений, только вот непонятная пассивность возрастала с каждым днём... "Да он только и делает, что ест и спит. Ещё, правда, всё время упрекает вас...", - однажды тихо сказал апостолам, сидящим у костра, худощавый мальчуган, когда спокойный учитель уже передавал своё тепло покрывалу..."Уйду я от него! Ой, Уйду...", - обычно повторял про себя Пётр, выслушивая очередную Христову жалобу, и ностальгически вгрызался в воспоминания о днях светлых. Живо представлял он себе картину: жара - пот стекает реками, ветер поднимает пыль в воздух, тупые рожи, вымазанные какой-то дрянью, червивые яблоки, червивые зубы, но всё это как будто за массивными прозрачными воротами, зачиненными на десятки замков. Ведь Иисус рядом. И все эти страдальческие пьяные лица перестают быть такими безобразными и, кажется, становятся способны впитывать свет божественных слов, когда Христос взмывает в своей красноречивости в небо - амвон. Лёгкой и изящной птицей парит он... Вот он подлетает к воротам, касается гладкой поверхности, и те, в момент, разлетаются на множество мелких кусочков светлячков, не способных поранить. Начинается проповедь. Лица делаются серьёзными, трезвыми, жара перестаёт донимать, всё и все становятся внимательными слушателями. А сердце Петра пляшет - так ему легко и тепло... Пляшет и качает кровь, как никогда раньше...".
"Всё изменилось! Всё перевернулось! Теперь даже Бог не говорит с ним!",- крепко сжимал кулак Пётр, наблюдая за Христовым шатром.
– Я знаю, что случилось!
– выпалил Андрей в ту ночь мальчуганова откровения.
– Что?
– сонно спросил Иуда, не глядя на собеседника. И Андрей с глупой ненужной улыбкой ответил:
– Он стал камнем...
Апостолы замолкли. Долго они ещё размышляли над тем, что будет с ними, с остальными верующими...
2
...Капиллярик лопнул. Дерзко так лопнул, как лопаются, порой, переспевшие ягоды девственности... Ноздри заполнились естеством красного цвета, закатом, разорвавшим бумажное око. Носовой закат пробудил Иисуса. Ещё сонный, он стёр кровь с губы двумя смежными пальцами правой руки, а потом аккуратно опустил их в рот. Кровь оказалось удивительно сладкой, по яблочному приятной на вкус. Придя в себя, Иисус подумал о необходимости найти кувшин с водой. Он перевернулся на другой бок, вспомнив, что кувшин есть и в его шатре. Пошарив рукой и нащупав кувшин, Христос попытался определить местоположение глиняной ручки. Нащупав и её, он трезво, но нежно обхватил глину рукой. Ему показалось, что глина холодная и неприветливая, но всё же он был благодарен ей за то, что сохранила воду. Мессия смело поднёс кувшин ближе к лицу, в очередном этапе пробуждения по-новому открыл глаза и замер в ужасе: в руке у него была не облагороженная глина, а бесформенный заострённый камень. Наступил ещё один этап пробуждения - и вот в руке снова красовался кувшин. Но Иисус никак не мог успокоиться. Всё в нем было напряжено: каждый мускул тела, каждый нерв тела, даже душа. Полностью смыв кровь, и задрав голову, человек погрузился в ещё больший страх... Что всё это проделки глубокой ночи - самое её дно, он не сомневался. Но вот только зачем...
3
Когда рассвет зашил все капилляры и звёзды - танцовщицы накинули на свои голые тела покрывала, царство сна рухнуло, - наступил час правления дня. Пётр то толком и не поспал - его терзали раздумья. Но, несмотря на это, он ощущал себя обновлённым и здоровым, и не было ни усталости, ни сухости во рту. Пётр огляделся вокруг: апостолы спали, врывшись лицами в утреннее небо. Но вот только, что оно утреннее, они не замечали по той причине, что вошли в сон слишком поздно, и теперь им приходилось любоваться лишь руинами этого царства. Один только вечно бодрствующий Павел перебирал что-то в руках, скорее всего камешки, весело подмаргивая Петру.
– Бог даровал нам ещё один день!
– торжественно произнёс Павел, выкидывая камешки на землю.
– Да!
– согласился Пётр - Ещё один...
Оба замолчали, не зная, как дальше продолжать разговор. Первым нашёл выход Пётр:
– А, мальчишка? Тот, что вчера... Где он?
– Он попросил лепёшку. Я дал ему две, и он ушёл вместе со своей матерью... Я думаю, учитель опять пойдёт в горы сегодня. Он делает это каждый день вот уже две недели. Я видел, как он выходит из шатра, когда все ещё спят...