Я хочу ребёнка
Шрифт:
Глядя на неё, я бы не подумала, что эта женщина – ценитель устриц, что она разбирается в винах, любит морепродукты, икру и прочие вещи, добавляющие образу аристократичности. Может, она и не разбиралась. Может, она и в самом деле любила изысканную еду потому, что та добавляла ей изысканности.
И ещё аллергия. Аллергия словно компенсировала недостаток утончённости и подчеркивала избирательность вкуса. Татьяна Анатольевна не выносила цветения одуванчиков, липы и сирени, называла их «колхозными» цветами. По этой причине она очень придирчиво относилась к мёду и к чаю, потому что подозревала, что в чай добавляют сушеные корни одуванчиков, и всячески подчёркивала, что она пьёт только дорогой чай и ест только гречишный мёд. С морепродуктами тоже было не так, чтобы всё просто, морепродукты должны были быть непременно
Все произошло практически мгновенно. Гости требовали, чтобы родители сказали тост, и первым говорил свёкор, потом мой папа, а потом гости стали требовать, чтобы тост произнесла свекровь. Она встала, вытирая салфеткой губы, глаза у неё уже тогда были будто заплаканные, красные, но все думали, что это от избытка чувств. Она подняла бокал, но ничего не сказала, вдруг побледнела, закачалась и начала ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды. Бокал упал на стол и звякнул о тарелку, но не разбился, а покатился по столу, обливая скатерть розовым шампанским. Почему-то лучше всего мне запомнилось это розовое расползающееся пятно на белой скатерти. А Татьяна Анатольевна схватилась рукой за шею и осела, её подхватили, усадили на стул, а глаза у неё уже закатились. Мне запомнилась только эта внезапная бледность: обычно всегда немного красноватое лицо её вдруг осталось без единой кровинки, и это было по-настоящему аристократично.
Мне, да пожалуй, и остальным, показалось, что она просто упала в обморок. Но, когда свёкор уже минут пять лупил её по щекам, а она всё никак не приходила в себя, я почувствовала, что что-то идёт не так. В толпе кто-то крикнул: вызывайте скорую! Я помню, как в голове мелькнула мысль: зачем скорая? Татьяна Анатольевна сейчас откроет глаза и встанет. Что за глупая паника? Но она всё никак не открывала и не вставала.
Среди гостей был врач, и он сразу послал кого-то за аптечкой, но ничего не смог сделать без шприца и ампулы. Я помню, как он кричал, что нужен адреналин. Кто-то принёс аптечку первой помощи из машины, кто-то принёс аптечку, оказавшуюся в ресторане, но в обеих лежали только бинты, пластырь, зеленка и анальгин. Не было даже ни одного шприца, даже инсулинового, не говоря уже об ампуле адреналина или преднизолона, которые могли бы спасти ей жизнь. Я запомнила эти названия, потому что на моих глазах за какие-то минуты умерла полная сил женщина, которая должна была стать моей свекровью. Возможно, если бы эта чёртова ампула там оказалась, моя жизнь сложилась бы по-другому.
Я была в ужасе, потому что впервые в жизни столкнулась с чем-то, чего не должно было случиться. И самое ужасное – от меня ничего не зависело. Моя будущая свекровь, какой бы стервой она ни была, не должна была, просто не имела права умереть. Это было что-то немыслимое, такое, от чего реальность с каким-то треском рвалась, будто тесное платье, расходящееся по швам. У меня в ушах звенело от этого треска, я ничего не соображала, а потом услышала отчаянье в голосе Глеба: где эта чёртова скорая? И тут я всё поняла. Поняла, что больше не будет тостов. Что мы не будем резать торт. Что не будет танца молодоженов, который мы репетировали три недели. Даже горячего не будет. Я не брошу букет, а Глеб не бросит мою подвязку. И я зарыдала.
В тот момент я ещё не верила, что Татьяны Анатольевны может не стать. Я просто понимала, что нам придётся вызвать скорую, и поехать в больницу. А Татьяна Анатольевна, естественно, очнётся ещё до приезда врачей, ну, или на худой конец, очнётся в машине. И когда мы, придерживая её под локоток, доведём до больницы, отмахнётся – «ах, я сама!», и выяснится, что она просто переволновалась и, наверное, ничего не ела с раннего утра, и забыла принять свои таблетки. И мы будем вспоминать потом об этом как о смешном семейном курьёзе.
Она не могла умереть, просто не могла. Тем более, посреди банкета в день моей свадьбы. Это должна была быть идеальная свадьба: с голубями, с дорогим тамадой и с огромным белым тортом. Мы с мамой два месяца выбирали платье, Глеб трижды переписывал список гостей, а ресторан выбрала Татьяна Анатольевна лично, и меню она составляла сама,
не допустив до этого священнодействия никого из нас. И этих грёбаных лангустов с розовым шампанским она тоже заказывала сама.Даже когда мне сказали, что она может умереть, я не поверила. Моей первой реакцией было «нет». Просто нет и всё. Это невозможно, такого просто не могло случиться. Так не бывает в реальной жизни. Умирают какие-то другие люди где-то там, может быть, в другой стране, в другом городе, на другой улице, а, может, герои книжек, только не Татьяна Анатольевна, которая в хвост и в гриву гоняла меня с этими бесконечными эссе. Не Татьяна Анатольевна, у которой мне было совсем не стыдно получить «четвёрку». Не Татьяна Анатольевна, которая критиковала меня за слишком скромный французский маникюр, но растрогалась при виде белого платья. Только не моя свекровь, которая в итоге смягчилась и сказала, что хочет внучку. Не внука, а именно внучку. «Ты уж постарайся» – и она подмигнула. Я даже не поверила в первый момент.
Да она даже не болела ни разу за всё то время, что я её знала!
Скорая приехала через двадцать минут. Татьяну Анатольевну, белую, как мел, быстро отнесли на носилках, и я представляла, как ей в машине прикладывают к груди эти штуки, похожие на утюги, и кто-то нервно командует «разряд». Глеб и Андрей Вячеславович сели в машину вместе с врачами, а я, в своём безумно красивом и безумно неудобном платье, вместе с папой поехала за скорой в машине того самого врача (он оказался непьющим и сам сел за руль). Мама осталась решать организационные вопросы: кто-то же должен был остаться.
Пока мы ехали, до меня начало доходить, что всё очень серьёзно.
– Она что, может умереть? – ахнула я. Доктор покосился в зеркало заднего вида как-то неодобрительно и долго не отвечал.
– Да, может, и вероятность весьма высока.
Его тон мне не понравился.
– Но этого не может быть, – одними губами прошептала я.
– Но я надеюсь, что всё обойдётся, потому что родственников в таких случаях в машину не берут.
Я тогда не поняла, в каких случаях и почему не берут, но расспрашивать не стала. Последнюю фразу он произнёс с надеждой в голосе, и я ухватилась за эту надежду, пытаясь убедить себя, что всё обойдётся, обязательно обойдётся. Этого не может быть, это просто дурной сон, думала я, но ничего не обошлось.
В больнице я увидела плачущего свёкра и белого, словно лист бумаги, Глеба. Он подошёл ко мне, дрожащими и почему-то холодными руками взял мои ладони в свои, успел прошептать только «Ксюша» и зарыдал. И я всё поняла.
Поначалу я подумала, что это, мягко говоря, дурной знак – начинать супружескую жизнь с похорон свекрови. Но потом, когда вся моя сказка разбилась, как хрустальная туфелька, я поняла, что это было самое настоящее проклятие. Если бы я прочитала такой прехедер, в тот момент, когда Глеб впервые позвал меня в кафе, то, наверное, развернулась бы и молча ушла.
Нам было тогда всего по двадцать три, мы только что окончили магистратуру, мы считали себя очень взрослыми и сильными, и были уверены, что уже фактически победили, а оказалось, что жизнь еще даже не началась. Никто не был готов к тому, что свадьба превратится в поминки. Мы строили планы на будущее, и не допускали и мысли, что что-то может пойти не так. Тем более, что что-то плохое может случиться непосредственно с нами.
Я не хочу вспоминать то время в подробностях: это был кошмарный сон. Мы сдали билеты на самолёт, медовый месяц в Испании превратился в регулярные поездки на кладбище. Свёкру стало плохо с сердцем, и мы навещали его в больнице в те дни, когда не ездили на кладбище. Глеб рыдал, свёкор рыдал, а я чувствовала себя не принцессой, а нянькой. Тем хуже мне было, что нянькой я была двум взрослым мужикам.
Я помню, что наш самолет должен был вылетать в десять утра, ровно в то самое время, когда мы измученные и оглушенные произошедшим, стояли в морге, тупо пялясь на образцы гробов. То есть, он и вылетел, просто нас с Глебом на том самолёте не было, мы выбирали цвет обивки и заказывали венки. Глеб хлюпал носом и был не в состоянии что-то выбирать, свёкор гладил его по спине, приговаривая «ну-ну», а я, тыкая наобум в пластиковые цветы, ощущала запах керосина, слышала щелканье металлической пряжки и голос стюардессы «дамы и господа, наш самолёт готов к взлёту»…