Второгодник
Шрифт:
На следующий день вся эта история закончилась. Как часто происходило в СССР, она просто уснула летаргическим сном и не проснется, если кому-нибудь не понадобится пнуть в бок своего конкурента.
Михаил Алексеевич Прокофьев сидел в кабинете Косыгина и всем телом чувствовал разницу между ним и пацаном Шелепиным — его натурально трясло, хотя Алексей Николаевич был сама корректность. "Дернул же меня черт связаться с этим придурком!"
— Михаил Алексеевич, вы в курсе тех педагогических процессов, которые вот уже второй год происходят в Кингисеппском районе Ленинградской области?
— Да, я слышал.
— Только слышали? Странно, вы уже больше полгода возглавляете Министерство
Михаил Алексеевич Прокофьев, уважаемый академик, доктор, профессор, союзный Министр слился из кабинета Алексея Николаевича Косыгина, как нашкодивший шелудивый котенок. Ему было горько, обидно и стыдно… за свою дурость, и он знал, кто в этом виноват.
.
Я сидел в приемной начальника Управления КГБ по Ленинграду и мандражировал. Меня банально трясло, нижняя челюсть совершала амплитудные колебательные движения вверх-вниз так сильно, что пришлось наклонить голову, чтобы это не стало заметно всем присутствующим.
Адъютант, делая вид, что работает с бумагами, наблюдал за мной и уголком рта улыбался. Наконец он не выдержал и предложил воды:
— На, парень, выпей — полегчает. Не волнуйся ты так, Даниил Павлович вполне миролюбивый дяденька, он не съест.
— Спасибо, — я отпил воды, а когда все-таки зубы предательски стукнули о край стакана, отчаянно покраснел.
Обстановка в приемной разрядилась, люди расслабились и заулыбались, обратив вдруг внимание на малолетнего пацана, который вместе с ними сидит в приемной "жуткого" начальника.
— Молодой человек, а вы тоже на прием к Даниилу Павловичу? — спросил мужчина в форме пехотного полковника.
Я молча кинул, еще ниже опуская голову. Ничего не мог поделать со своим волнением, не помогал ни мой богатый опыт предыдущей жизни, ни опыт общения с начальниками такого уровня. Молчал также здравый смысл, и не помогали приемы самовнушения. От этого злился на себя еще больше, и, соответственно, еще сильнее трясло.
Я резко встал и осипшим голосом спросил: "Можно я постою?"
У меня совсем не было чувства физической опасности от сегодняшнего визита, несмотря на всю грозность той должности, которую занимал Даниил Петрович Носырев. Каких-то двадцать лет назад обратиться к такому начальнику даже представить себе было нельзя, такая мысль в принципе не могла родиться. А сейчас… времена изменились. Меня трясло по другой причине — от собственной беспомощности. Беспомощности от того, что, несмотря на ничтожность просьбы, с которой я намерен обратиться, и несмотря на то, что для помощи мне генералу достаточно сделать всего один звонок, я понимал, что шансы получить требуемое, если и не равны нулю, то очень близки к тому.
А ведь так хочется, чтобы получилось… Вот это самое Хочется, а также Обида за вероятный отказ, которая заранее угнездилась во мне, и трясли. Все великие замыслы и каторжный труд последних двух лет повисли в воздухе, и я был не в состоянии повлиять на что-либо. Все зависит от настроения чиновника, и всякая логика, целесообразность и необходимость тут отдыхают.
Для любого человека чиновник уже давно стал олицетворением Государства и время от времени порождаемого им безликого Зла. Он не человек, а некая функция от бюрократии, карьеризма и насилия, смазывающая винтики Государства.
Отдельно взятый чиновник, какой бы пост он ни занимал, безразличен государству, но, будучи объединены все вместе, они становятся движущей силой и одновременно целью существования Государства. Нетрудно себе это представить, сравнив Чиновника и Государство с Водителем и Машиной. Водитель управляет Машиной, но, в свою очередь, Машина обязана выполнить единственное свое предназначение — доставить Водителя на заданный адрес. Как у Водителя, так и у Чиновника нет никаких других возможностей удовлетворить свои потребности, кроме как с помощью Машины-государства. А для полноты образа стоит попробовать представить себе, что Государство — это такая Машина, которой в один и тот же момент времени управляют миллионы водителей, причем цели у них весьма разные и никак не скоординированные.Чиновники — это такие дискретные фантомы, которые не имеют лица и имени. Однако стоит им только выйти за ворота госучреждения, так они тут же превращаются в Иван Иванычей или Петров Петровичей, то есть в человеков. Они будут, как все, ходить в магазин, жарить картошку, играть с детьми и внуками, рассказывать анекдоты. Зачастую они способны едко, со знанием дела, высмеивать несуразности государственного устройства, но стоит им только прийти на работу, как черты лица стираются, а на груди проступает табличка с номером кабинета.
Но это взгляд на Чиновника на себя со стороны. Они им могут пользоваться только и исключительно во внеслужебной обстановке, т. е. будучи человеками. Но ведь все остальное время, т. е. служебное, Чиновники тоже как-то на себя смотрят. Они ставят перед собой свои личные цели, как-то борются с подчиненными, прогибаются перед начальниками. Рано или поздно, скорее рано, они приходят к мысли, что личные потребности можно решать и на работе, надо только проявить себя, показать себя начальству, продемонстрировать…
Почувствуйте разницу между показать свою работу и добиться результата. Чтобы показать свою работу, совсем не обязательно добиваться результата, потому что работа — процесс, а результат — цель, т. е. совсем разные вещи.
Я запутался в своих размышлениях, а потому разозлился еще больше.
— Пройдите, пожалуйста.
Я уставился на адъютанта и не мог сообразить, что тот от меня хочет.
— Проходите, — молодой майор с сочувствием смотрел на меня.
— Жалеет, — пронеслось в голове, и ни с того, ни с сего я попросил:
— Дайте, пожалуйста, воды.
Майор налил воды, а я с благодарностью влил ее в себя и, выдохнув глубоко, сжал кулаки и сказал сам себе: "Пошел!"
В достаточно просторном, казенном кабинете, за большим Т-образным столом сидел человек в форме генерала и через очки, спущенные на нос, просматривал какие-то бумаги, приличной стопочкой сложенные перед ним.
Типичное лицо боевого офицера, обветренное, слегка красноватое, чуть-чуть загорелое, слегка потрескавшиеся, нечеткие, белесые губы, но в то же время рубленые скулы и овал лица. Острый, редко мигающий взгляд, который уже некоторое время был направлен на меня, дополнял строгий образ этого человека.
"Сила!!! А, впрочем, на таких должностях…" — подумал я, затем выдохнул и странным образом успокоился. Не совсем, конечно. Осталась некоторая ватность в теле и шум в голове, однако, стало существенно свободнее.
— Садитесь, молодой человек, — изрек генерал, как камень бросил. С таким голосом надо в опере петь. Если это не сильный редкий бас, то что же! Ох, не там ищут оперные таланты!
— Знаете, ко мне не каждый день на прием приходят девятилетние вундеркинды. Хотите чаю? Может, кофе — неплохой, арабский?