Все еще будет
Шрифт:
Темы для «разговоров» Иноземцев выбирал сам, постепенно беря весь учебный процесс в свои мускулистые руки. К концу урока он уже больше был похож на заправского учителя: задавал всё новые и новые вопросы, а Маргарите доставшаяся ей роль с каждой минутой давалась всё сложнее и сложнее. Неуемного ученика интересовало всё: ее детство, отрочество, юность, жизнь в Англии и за ее пределами, планы на будущее, любимые книги и фильмы и даже ее любимая еда. Темой еды первый урок и завершился: Иноземцев сказал, что не ел целый день, не забыв упомянуть, что Николай Петрович пригласил его к себе на ужин. Эта новость Маргариту совершенно не обрадовала: предстояло еще часа два провести в тягостном, мучительном напряжении.
Когда
– А как же домашнее задание, Иван Григорьевич? – пускай знает, что значит заниматься со школьной учительницей. Бедный Петя сочувственно присвистнул, а Иноземцев лишь хитро сверкнул глазами, улыбнулся и безропотно взял подготовленный Маргаритой листок. И не забыл тепло поблагодарить, конечно.
Вопреки ее опасениям ужин прошел спокойно. Иноземцев оживленно обсуждал дела школы с Николаем Петровичем и на нее своих взоров почти не обращал. От такого нарочитого, неприкрытого отсутствия интереса к своей персоне Маргарита даже почувствовала легкое беспокойство. Но вида, конечно же, не подала. А себя мысленно побранила за столь глупые мысли. Не того ли она сама так страстно хотела часом ранее?
Когда каминные часы в гостиной пробили девять, Маргарита украдкой взглянула на Ивана Григорьевича: сейчас его ненаглядную дульцинею будут по телевизору показывать, а он чаи распивает.
Ей показалось, что на сериал он совсем не спешил.
На следующий урок Иноземцев должен был прийти через день, но увиделись они только через неделю. Отец объяснил, что у Ивана Григорьевича какие-то проблемы с курортом, в суть которых не вникал, но о серьезности которых мог судить по краткости их с Иноземцевым понедельничной встречи и какой-то его «наэлектризованности».
Иноземцев позвонил Маргарите накануне, чтобы согласовать с ней время урока. В его самых обычных словах ей почудилась особая теплота и сердечность. То, что она раньше принимала за излишнюю самоуверенность, теперь в ее глазах более походило на внутреннюю свободу и искреннее выражение своих чувств.
Она нехотя призналась себе, что хочет его видеть. Стало ясно: продолжать играть глупую роль, выбранную для их первого урока, категорически невозможно; прятаться от Иноземцева за ученика смешно и по-детски, а слова Елизаветы Алексеевны ровным счетом ничего не значат. Как знать, может, и она повела бы себя так же, если бы была на ее месте.
В результате Маргарита подошла ко второму уроку спокойной и уравновешенной. С Иваном Иноземцевым тоже произошли перемены. Правда, совсем иного рода. Он выглядел менее уверенным, более серьезным, сосредоточенным и немного грустным. Иронический тон исчез вовсе. Предложил посвятить урок трудностям перевода. На примере сонетов Шекспира. Хотя Маргарита не была в этом вопросе крупным специалистом и сонетов в русском переводе не читала вовсе, она посчитала предложение своего ученика интересным и согласилась.
Начали с 23-го сонета. Иноземцев выложил на стол оригинал и перевод Маршака. Он интересовался мнением Маргариты по поводу точности перевода. Когда дошли до девятой строчки оригинала: O! Let my looks be then the eloquence [12] , – он взял лицо уже изрядно смущенной Маргариты в свои ладони и со словами «За что же мне, дуралею, так повезло?» поцеловал ее в глаза, вздрогнувший от неожиданности кончик носа и в губы, еще вчера казавшиеся безнадежно недоступными.
12
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела. (Пер. С. Я. Маршака.)
Маргарита сама не понимала, почему сразу не отпихнула его от себя, почему позволяла себя целовать даже тогда, когда удалось частично собрать разлетевшиеся осколки самообладания. В перерывах между нежными поцелуями он говорил не совсем связно и гладко, но все же очень-очень приятно для ее уха:
– Я влюбился в тебя как последний осёл. Если бы ты знала, что это было за мучение. Ты совсем не замечала меня. Я уже было последнюю надежду потерял. В тот день, когда ты меня увидела в яхт-клубе, загадал, что, если ты обернешься, у нас все получится. Я, правда, долго и мучительно сомневался, могу ли рассчитывать на взаимность. Если бы не мама, я бы ни за что не решился…
Маргарита вопросительно посмотрела на него.
– Да, она мне рассказала о разговоре с тобой и о том, насколько решительно ты отказалась пообещать, что не будешь претендовать на меня. Она, правда, и не подозревает, что своим рассказом лишь подстегнула меня, – завершил он, радостно улыбаясь.
«Мой отказ ничего такого не значил», – подумала Маргарита, но по какой-то неведомой причине не решилась произнести эту мысль вслух.
Весь следующий день Маргарита провела в сладком полусне. За завтраком Николай Петрович долго и нудно о чем-то рассказывал. Впрочем, Маргарита не могла бы с полной уверенностью сказать, что это было действительно нудно или скучно, потому что по большому счету не уловила ни одного отцовского слова. Из оцепенения ее вывел грубый окрик Николая Петровича:
– Я тебе о таких вещах говорю, а ты улыбаешься как блаженная дурочка. Что веселого ты нашла в моих словах? Здесь плакать надо, а не зубоскалить. Я, конечно же, оксфордов не заканчивал, но на элементарное уважение со стороны дочери рассчитывать вправе.
– Извини, папочка, – встрепенулась Маргарита, тряхнув головой, – я просто задумалась. Я вовсе не хотела тебя обидеть. Даже и в мыслях такого не было.
– Хотел бы я знать, что за думы управляют твоей головой, – пробурчал Николай Петрович, педантично складывая льняную салфетку. Чай допивать не стал. Положенный набор лекарств принял наедине с собой, в спальне. Дозировку немного увеличил, чтобы погасить обидный нервный стресс.
Завтрак Маргариты и вовсе оказался нетронутым. Ее организму было достаточно сладкой мечтательной пищи.
У ее учеников в этот день тоже получился праздник жизни. Поскольку она их по большому счету не слышала, объективно оценить их знания была просто не в состоянии. Одним словом, редкий ученик не заработал в этот день пятерку. А некоторые, наиболее сметливые, и по две.
Ну а ровно в пять часов вечера Иван Григорьевич пришел к ней на урок и еще больше закрепил достигнутый накануне результат – или, говоря педагогическим языком, пройденный накануне материал (излишне говорить, что дополнительных занятий у Пети Устюгова в этот день не было). К сожалению, час прошел слишком быстро, но и того было достаточно, чтобы Маргарита из состояния полусна впала в сон полнейший. Примечательно, что на любящего отца она в этот вечер не реагировала вовсе. Было не до него!
Ну разве мог Николай Петрович такую обиду проглотить? Нет уж, не на того напали. С утра пораньше, в час, прямо скажем, предрассветный, зашел в спальню к Маргарите, присел на кровати и нежно, но настойчиво потрепал за ушко – так он ее будил, когда она пребывала в возрасте младшей школьницы. Убедившись, что дочь воспряла ото сна, по крайней мере внешне, заговорил нарочито громко и твердо:
– Что-то ты, доча, совсем от рук отбилась. Займись-ка ты сегодня полезным делом – поезжай, посмотри новое здание для школы. Не все мне одному горбатиться.