Все будет хорошо
Шрифт:
— Извините, — сказала она ей таким же мягким, как и ее рука, голосом. — До свиданья.
Этой рыжей, похоже, стало жалко ее, Ваську. Что она делает в этой своей милиции, если всех жалеет? Васька захлопнула за визитерами дверь.
— Гер, — спросила она, — туфли твои им зачем?
— Черт их знает, — ответил Герка. — Может, думают, я к Сергею в них ходил.
— Ты не расстраивайся, — посоветовала Васька.
— Я тебя люблю, — сказал он и крепко прижал ее к себе. Живот почему-то им нисколько не мешал.
Когда его наконец совсем отпустило, на пустой веранде гулко задребезжал старый звонок, поставленный, наверное, еще его покойной бабкой. Только сейчас он заметил,
За калиткой стоял их участковый, дядя Вася, и те два мужика, которых он видел в машине. И еще какие-то, вылезшие из неизвестно откуда взявшегося микроавтобуса. И почему-то соседи — бабка Полина со своим глухим дедом, у которого в волосатое ухо был заткнут слуховой аппарат.
— Здрасте, теть Поль, — сказал он и внезапно все понял. Глухой дед закивал, и вся компания ввалилась к нему во двор.
— Кашуба Виктор Петрович? — спросил его один из мужиков.
— Да. А что… — Он не договорил, а участковый зачем-то поковырял пальцем табличку «Осторожно! Злая собака».
— Пес-то твой где, Витек? — спросил он.
— Так в прошлом году еще сдох, — ответил он. — Все нового никак не заведу…
— Ну-ну! — Участковый бочком пролез вслед за всеми. — Злющая была скотина…
— Вот постановление о вашем задержании, — сказал мордатый тип с острым носом и противными голубыми глазками, — А вот на обыск. Ознакомьтесь.
— Заходите, — кивнул он.
Но им, похоже, и не требовалось вежливого приглашения. Вся компания, оставляя грязные следы, быстро рассредоточилась по дому.
Он молча, безучастно наблюдал, как они роют, перетряхивают шкаф, выворачивают карманы, откладывают зачем-то в сторону его вещи. Сняли с полки немногочисленные книги, которые мать поленилась везти с собой в деревню; нашли его заначку, пересчитывают, пишут в протокол. Бабка таращит глаза на невиданные доллары, а ее глухой дед все время у нее все переспрашивает, как будто он еще и слепой. В спальне тоже перевернули все вверх дном, поотодвигали мебель. Лазили даже в печку, которой он сто лет не пользовался — на их улице давно был газ. На веранде остроносый углядел в полу люк, и он почувствовал, как по спине сбегает холодная, предательская струйка пота.
— Это что? — спросил капитан Лысенко.
— Погреб. — Он старался говорить как можно спокойнее, и, кажется, ему это удалось.
— Откройте.
Он пожал плечами и откинул крышку. Двое начали спускаться в подпол, светя фонариками.
— Не нужно, я вам свет сейчас включу, — проговорил он, шагнув к выключателю.
— Ну, включи, — разрешил остроносый.
Он нажал на клавишу выключателя и ощутил легкое покалывание в подушечках пальцев. Двое внизу звякали банками с засолкой, которые он каждый год привозил из деревни от матери, и переговаривались глухими голосами. Остроносый капитан сверху давал руководящие указания.
— Нет ничего, — наконец сказал один. Второй вылез молча, отряхивая брюки. Бабка Полина все заглядывала в подпол, видно, любопытно было, чего Виктор навозил от матери.
— Чегой-то, Витюша, подпол у тебя вроде как другой? — наконец изрекла она. — При покойнице Клавдии, царствие ей небесное, огроменный подпол какой был! И капусту квасили по три бочки, и огурцов стольки же, и помадоров, и арбузов соленых! Яблоков-то скольки моченых, и картохи, бывалоча, по три-чатыри тонны с деревни привозили и торговали усю зиму! Мы с ими вместя дома-то строили, с бабкой твоей покойницей, и с Семеном, покойником-то. У нас подпол как подпол, у футбол играться можна, хоча и держать в нем нынче нечего. Силов, считай, уж и торговать нет. А ты чего перегородил подпол-то? Для тепла или как? — все допытывалась она у Виктора.
— Какой вы говорите, подпол был? — заинтересовался остроносый мент.
Словоохотливая бабка объяснила:
— Да, почитай, под всем домом-то, милок!
— Ну-ка, ну-ка… — Остроносый, несмотря на солидную комплекцию,
горохом скатился по ступеням, следом спустились и другие двое. Вскоре из подпола послышался голос капитана:— Понятые, попрошу вас сюда!
«Нашли, — затравленно подумал Витек. — Старая курица, кто ее за язык тянул!» Он невозмутимо отодвинул стул и сел. Закурил и не почувствовал привычного вкуса сигареты. Участковый пялился в раззявленный люк, силясь разглядеть, что там обнаружили. «Старая курица», шустро перебирая ногами в обрезанных валенках, полезла вниз, а глухому деду, как всегда, пришлось все повторять. Наконец он спустился тоже. Виктор с надеждой посмотрел на незапертые двери, на калитку. «Если сейчас выбежать, — пришло ему в голову, — пожалуй, не поймают. А дальше? Голому, без денег? И куда?» — Он тоскливо прислушивался к доносящимся снизу голосам. Особенно его раздражал этот, остроносый.
— Давай его сюда, — прокричал он участковому, высунув голову из люка.
— Пошли, Витек. — Участковый небольно хлопнул его по спине. — Потом докуришь.
Он снова бросил быстрый взгляд на прикрытую дверь, примерил расстояние до калитки…
— Не дури! — Участковый еще раз подтолкнул его в спину. — Чего у тебя там?
Он зло промолчал. Внизу хрупало под ногами стекло, остро пахло специями и рассолом — менты, суки поганые, таки переколотили материнские банки, небрежно скидывая их вниз со стеллажа, который и был дверью в большую часть подпола. Он с силой наступил на крупный осколок. Тот треснул с резким звуком, так похожим на выстрел.
— Ты смотри, какой запасливый! Целый арсенал. Три «тэтэш-ника», ПСМ, два «Стечкина» и даже один «Хай Пауэр». Этот-то у тебя откуда? Патронов валом. На вес, что ли, их покупал?
Кашуба молчал. Около трех суток он просидел в камере изолятора предварительного содержания. Наслушавшись про уголовников, которые непременно устроят ему какой-нибудь подвох, он твердо решил держать язык за зубами, ни с кем в разговоры не вступать, в карты не играть и вести себя предельно осторожно. Ничего этого ему не понадобилось. Камера была хоть и маленькая и душная, но находилось в ней всего три человека. Он стал четвертым. Никто из этой троицы не обратил на вновь прибывшего никакого внимания. Никто его ни о чем не спрашивал, ни с подвохом, ни без. С правой стороны на нижней койке спал какой-то пожилой мужик, закрыв голову пиджаком. На левой сидели двое и тихо о чем-то разговаривали.
— Виктор, — буркнул он, входя в камеру. — Здрасте.
— Здравствуйте, — вежливо ответил ему один из сидевших, толстый мужик лет пятидесяти, но имени своего не назвал. Второй, молодой, примерно одних лет с Виктором, с ежиком светло-русых волос и внушительными по ширине плечами, только мазнул по новичку глазами и ничего не сказал. Просто кивнул. Виктор молча прошел и забросил свои вещи на свободное место. Потом поискал глазами, где бы сесть. Наверх, в самую духоту, лезть не хотелось, но он не рискнул беспокоить спящего и в конце концов притулился на корточках рядом с койкой. Двое напротив продолжали о чем-то тихо беседовать. Виктор ожидал, что они все-таки обратят на него внимание, но так ничего и не дождался. Устав сидеть в неудобной позе, он полез наверх.
Вечером раздали какую-то баланду, но Виктор ее есть не смог. Проснувшийся угрюмый мужик снизу съел его порцию. Курить хотелось до ужаса, но сигареты забрали. Он попил воды из помятой алюминиевой кружки и снова лег. Парочка внизу, толстяк и плечистый как окрестил их Виктор, наговорившись, села вместе ужинать, сдабривая казенную баланду явно домашней колбасой. Поев, они снова принялись что-то обсуждать. До Виктора долетали слова «презумпция невиновности», «пенитенциарная система» и «исходя из нижесказанного». Говорил в основном маленький и толстый, а плечистый слушал и изредка шепотом что-то уточнял. Пожилой мужик на койке под Виктором после ужина снова улегся, накрыв голову пиджаком. Кашуба лежал, глядя в серый потолок и на тусклую лампочку в сетчатом колпаке. Никто его ни о чем так и не спросил.