Время ошибок
Шрифт:
Падают мальчики,
на мягких ладонях которых —
такие прекрасные,
такие длинные
линии
жизни.
Тренировка
Сегодня восемь километров надо было выбежать из тридцати двух минут. То есть каждый километр преодолеть меньше чем за четыре минуты. Все, кроме Мишки Бомберга, уложились. Он недоволен собой и выражает это громкими восклицаниями:
– И зачем только Экало меня терпит?! Когда уже, наконец, выгонит? Плаваю, как бревно. Бегаю хуже всех.
– Нормально ты бегаешь, – успокаивает его Серёга Мохов. Он бывший лыжник-марафонец и сложен, как древнегреческий атлет. – Четвёртую скорость включать забываешь, а так нормально.
– Он с третьей попробовал сразу на пятую, но что-то пошло не так, – предполагает Кальянов.
– «Десять тысяч он рванул, как на пятьсот, и спё-ёкся!» – мурлычет под нос Маляревич. У него на все случаи жизни цитата из песен Высоцкого.
Бомберг взывает к вошедшему тренеру:
– Александр Леонтьевич, я что, окончательно безнадёжен?
– Миша, ну зачем же сразу так мрачно? Почему окончательно? Ты, главное, тренируйся. У металлургов вся сила в плавках, а у тебя в тренировках.
– Вы тоже смеётесь надо мной, Александр Леонтьевич! – досадует Бомберг. – Нехорошо это! Вы всё-таки тренер.
– Ну-у… – пытается выправить ситуацию Экало, – может быть, тебе не в спорте, а в чём-то другом попробовать себя реализовать?
– Я в шахматы в детстве играл, – оживляется Бомберг. – И даже учебу забросил, так хорошо у меня получалось. Отец относительно учёбы занервничал и спросил меня напрямик: «Планируешь стать чемпионом?» Я говорю: «Чемпионом – недостижимо. Гроссмейстером – запросто». Тогда он посмеялся и говорит мне: «Раз чемпионом не станешь, то и смысла в таком увлечении нет!» С тех пор я про шахматы и думать забыл.
– Погорячился ты, Мишка, – сочувствует Бруныч.
– Гадом буду, погорячился! – смеётся Кальянов.
– «Мы сыграли с Талем десять партий – в преферанс, в очко и на бильярде. Таль сказал, такой не подведёт!» – напевает Игорь.
Мохов, поигрывая рельефной мускулатурой, хохочет и близоруко щурится. Однажды, вот так же прищурившись, он жестоко избил в ресторане двух офицеров, которые в адрес совершенно незнакомой ему женщины отпустили похабную шутку.
– Пойдём, кислородом подышим, – предлагает мне Бруныч.
Вылезаем на палубу. Бомберг за нами следом. Он возбуждён и жаждет общения:
– Вот вы надо мной потешаетесь. Постоянно! А я, между прочим, знаю почему. Да! Знаю! Потому, что я еврей.
– Да брось ты, Миха! – говорю ему. – Я вообще-то к людям еврейской национальности со всем моим уважением. Но только до тех пор, пока они не начинают
рассказывать о том, какие они умные и талантливые.– Ну вот, – недовольно морщится Бруныч, – еврейского вопроса нам только и не хватало.
– Да, умные! Да, талантливые! – горячится Бомберг. – Вот Маляревич из Высоцкого чуть что напевает. А ведь Высоцкий, между прочим, наполовину еврей.
– Высоцкий по отцу еврей, – говорю. – Между тем как еврейство у вас передаётся по материнской линии. Ведь так же?
– Ерунда! – отмахивается Бомберг. – Нравится тебе или нет, но все знаменитые наши учёные, артисты и музыканты на девяносто процентов евреи!
– Многие из них не такие уже и евреи – в синагогу не ходят, языка не знают. Ну а то, что евреи внесли значительный вклад в науку и культуру, отрицать глупо. Но знаешь, неплохо бы разобраться, все ли из этих девяноста процентов обрезаны.
– Напрасно смеёшься над нашим обрядом! В смысле гигиены это очень даже полезно.
– Никто не смеётся. Обрядовость – дело серьёзное! В одном из африканских племён новорожденным девочкам удаляют, к примеру, клитор.
– Извращенцы! – У Бруныча недоверчиво вытягивается лицо.
– Превращают несчастную женщину в бесчувственную машину! – негодует Бомберг. – Но вы меня перебили. А я-то совсем о другом хотел вам сказать.
– Да знаем мы, знаем, Мишка! Ты хотел нам сказать, что евреи – это избранный богом народ. Так ведь никто и не спорит. – Бруныч заботливо поправляет на голове у него спортивную шапочку. – Бомберг Михаил Шмульевич среди всех многоборцев самый, конечно, избранный.
Из трюма появляется голова Экало:
– Эй, парни, хорош тут лясы точить! Давайте на перекладину! Сегодня подтягиваемся на выносливость. Победителю двадцать талонов в диетстоловую.
У Бруныча уникальная способность – просит сказать какое угодно слово и тут же называет количество букв, его составляющих. Слова мы подбираем самые заковыристые, но он не ошибся ещё ни разу. На вопрос, как это у него получается, отвечает, мол, ничего особенного, счётная машинка в голове срабатывает сама.
Ещё он довольно цепко играет в шахматы. Закончил математический класс, где эта игра считалась обязательной дисциплиной.
Сегодня предложил сыграть и громит меня по полной программе. Я упираюсь и уповаю на проходную пешку.
– Шах! – белый слон разрушает иллюзии.
Заходят Дулепов и Макс.
– Слышали новость? – У Макса растерянная улыбка. – Котя сошёл с ума.
– Да ладно!
– Плохая шутка.
Бруныч предлагает ничью. Я, облегчённо вздохнув, сметаю с доски фигуры.
– Ага… хорошо бы шутка, – Макс мрачен. – Вчера его в комнату принесли младшекурсники. Мы думали, что он, как обычно, напился и до утра отоспится. Утром собираемся на занятия. Я ему – Котя, Котя! Молчит. Сопит. Из универа вернулись, а он в той же позе. Только расчёску грызёт. Да так, что зубцы отлетают. И дышит прерывисто, с хрипами. Ректору говорю, что-то с Котей не так. «Скорую» вызвали. Те его сразу в больницу.
– В какую?
– В республиканскую.
– А с чего ты решил, что он с ума сошёл?