Возвращение
Шрифт:
Она вернулась через полчаса, одетая в легкий клетчатый костюм, на плече – фотоаппарат в кожаном футляре.
Поехали на такси в азиатскую часть города. Назаров повел ее в Айя-Софию и, как заправский экскурсовод, рассказал о золотом веке Византии. Он много знал о Константинополе из уроков истории и прочитанной литературы, вдобавок не стеснялся разбавлять свои рассказы романтическими сюжетами собственного сочинения. Ему казалось, что женщинам это нравится. Американка действительно развесила уши.
Потом они осмотрели развалины дворца византийских императоров, ипподром и еще одну мечеть. Лилиан то и дело щелкала фотоаппаратом, а когда устала, они снова сели в такси и велели шоферу медленно ехать вдоль Босфора.
Юрий продолжал блистать эрудицией:
– Возле
– Теперь на это претендует коммунизм, – заметила Лилиан. – Вы не проголодались, мистер Джордж? Лично я очень! Остановимся у ресторана.
Они взяли столик на открытой террасе греческого ресторана с видом на Босфор и Константинополь. Лилиан заказала вино.
– А вы прекрасный гид, мистер Джордж, – сказала она за ужином, – сумели увлечь меня рассказами о христианском прошлом Востока. Ваше знание истории мы обязательно используем.
Юрий молчал, залюбовавшись пейзажем.
Ночь наступила по-южному внезапно. Город озарили тысячи огней. Их растянувшиеся нечеткие отражения качались на черной воде, как причудливый полосатый ковер. По заливу то и дело сновали катера, ломая световые узоры. Мелкие волны с поистине восточным подобострастием лизали «подошвы» стоявших на рейде судов.
«За подобострастием обычно скрывается коварство, в любой момент искательность может обернуться местью. Вся любовь – до первого шторма, – думал Назаров, но тут же отвлекся, вспомнив строчку из своего детского стихотворения: “Этой ночью случайной не пригрезились ли золотыми свечами по реке корабли?” – Неужели я писал девушкам стихи?»
Гражданская война в России закончилась победой большевиков. Сопротивление белых генералов и их армий было подавлено ценой огромных жертв. Последней пала армия барона Врангеля в Крыму.
Осенним утром 1920 года на рейде Босфора выстроилась его флотилия, а Константинополь заполонили тысячи беженцев – военных и штатских. Люди приехали со своими семьями, жалким скарбом и разбитыми надеждами. Строевые части, казаков и пехоту, решено было на транспортных судах переправить в Галиполи и на остров Лемнос. Около ста тысяч людей, лишенных крова, чинов и средств, превратились в скитальцев Ближнего Востока. Возле русских судов крутились шлюпки «братьев-христиан»: греки и армяне, не смущаясь, предлагали беженцам провиант в обмен на драгоценности. То же самое происходило на Пера и во дворе русского посольства.
Однажды Назаров встретил Рубинчика, крутившегося возле беженцев. Увидев Юрия, он поманил его к себе.
– Юрь Николаич, начался сезон золотых дождей, даже ливней! – радостно сообщил он. – Я уже снял магазин на Пера. Покупаю и беру на комиссию вещи. Смотрите, сколько всего привезли соотечественники! Если вам надоела ваша мамзель, то могу взять вас к себе. Одно условие: работать надо с холодной головой, отбросив эмоции.
Рубинчик хвастался, что уже скупил несколько икон в серебряных ризах и старинные гравюры. Огромный баул был набит золотыми и серебряными табакерками, братинами, сувенирными пасхальными яйцами, бронзовыми статуэтками, малахитовыми чернильницами, пепельницами, прочими ювелирными изделиями. Юрия особенно резанули по сердцу царские ордена и медали, гирляндой нанизанные на грязную ленту.
– Рубинчик, вам не жаль этих страдальцев?
– Если не я, то все скупят армянские
и греческие спекулянты. И почему Самуил Рубинчик должен давиться жалостью за господ белогвардейцев? Разве они любили евреев? Кто придумал погромы и черту оседлости? Кто всегда презирал нас? Я лишь помогаю офицерам из штаба Врангеля загонять казенное имущество. Скоро я буду богат, потому что имею мозги.Рубинчик фанфаронил перед Назаровым, как бы желая показать преимущество живого ума перед образованностью. Комплекс неуча всегда задевал его самолюбие, не зря же он любил повторять: если ты такой умный, то почему такой бедный? Юрий стерпел цинизм Рубинчика, так как не хотел портить отношений с единственным товарищем. Одиночество на чужбине – худшее из всех одиночеств, это он уже понял.
С приходом русской флотилии Константинополь стал еще оживленней. На Пера и всех примыкавших к ней улочках открылись новые магазины и рестораны, где дамы из высшего света работали официантками. Местных и заезжих негоциантов, а также офицеров союзнических армий потчевали борщом со сметаной, пирогами, шаньгами, окрошкой, наливками, водкой, блинами с икрой. Всюду звучала русская музыка. Иностранцев почему-то восхищала песня про Стеньку Разина. Улицы наводнили русские разносчики газет и мелкие офени. Женщины торговали с лотков горячими пончиками, которые пришлись по вкусу здешней публике. Появились русские хамалы, дровосеки, печники, кузнецы, гончары, а с ними нищие и проститутки. Мужчины, потеряв всякую надежду на устройство своей жизни, завербовывались в иностранные легионы для войны в Марокко и Индокитае, некоторые нанимались на плантации в Южную Америку. Сотни бездомных людей всех возрастов, как скот, валялись на полу вместе со своим скарбом. Чтобы они не умерли с голоду, международный Красный Крест как-то подкармливал беженцев. Бывшие офицеры высшего состава продавали казенное имущество и скупали валюту. Многим уже удалось выехать во Францию или Германию. Таким оказался финал исторической трагедии, которую иностранцы обозначили примитивным клише: «красные и белые».
Генерал Врангель жил на яхте «Лукулл». Он продолжал делать публичные заявления, говорил о погибающей родине, которая ждет возвращения своих сынов. Назаров был уверен, что белое движение было обречено с самого начала, ибо у него не было главного – идеи, способной объединить весь народ. Каждый белогвардейский лидер гнул свою линию, мало считаясь с другими генералами, взявшими на себя миссию спасения России. Больше других военачальников он корил Колчака: сначала предал свою семью, потом Государя, а во время исторической кульминации, когда шли решающие бои, никак от любовницы не мог оторваться. Старая песня: «нас на бабу променял». Красные оказались намного организованней, их лозунги нравились крестьянам, которых в стране было большинство. О том, что эти лозунги окажутся пропагандистским капканом, люди узнают слишком поздно, когда уже ничего нельзя будет исправить.
Иногда Юрий встречал кого-то из старых знакомых. Все они влачили жалкое существование и просили о помощи. Но он ничем не мог им помочь, потому что и сам был таким же неприкаянным беженцем.
– Сегодня вечером мы навестим одного турецкого журналиста в доме его матери, – объявила Юрию Лилиан, когда они закончили редактировать статью.
Встретившись в пять часов у «Токатлиана», поехали в Старый город и, петляя среди узких средневековых улочек, отыскали нужный дом. Калитку открыла пожилая негритянка. На пороге дома их встретил молодой турок, примерно одного возраста с Назаровым.
– Мой секретарь мистер Джордж Назаров, русский дворянин, – представила Лилиан Юрия.
– Очень приятно, Мехмед, – турок пожал протянутую руку.
В обставленной по-европейски гостиной на одном из диванов сидела хозяйка дома. Трудно было определить ее возраст, настолько искусно она была накрашена. Запах духов был по-турецки приторным.
– Рада видеть у себя дорогих гостей. Мое имя Эминэ, – сказала она по-французски, пожимая по очереди руки Лилиан и Юрия.
Их усадили за круглый стол. Служанка принесла кофе в крошечных чашечках из прозрачного фарфора и вазу со сластями.