Чтение онлайн

Недаром говорят: какая жизнь, такие и песни. Положение на фронтах складывалось теперь не в пользу фашистов. Успехи наших войск на северо-западе не были такими громкими, как на южных фронтах. Но и у нас приближался час победы. Метр за метром, в упорных боях мы отбивали свою землю у врага на подступах к Смоленску, Витебску, Новосокольникам. В результате передовой форпост 3-й эскадрильи - аэродром "подскока" в Андреаполе - стал нашей основной базой.

В освобожденном Андреаполе не осталось даже труб от сожженных домов. Жили кто где. В аэродромных землянках и крестьянских хатах. По утрам разведчики выстраивались в шеренгу, и комэск

давал им задания. И каждое утро в этот момент в тылу шеренги появлялся козел. С разбегу он бодал кого-нибудь в мягкое место, пострадавший испуганно взвизгивал, и все разражались взрывом хохота.

Комэск приказал поймать козла и запереть в сарае. Так и сделали. А наутро он снова появился.

Это продолжалось долго. В конце концов озадаченный Кулагин отдавал команды так: "Смирно! И не дразнить козла!" От этого еще пуще смеялись.

Много шутили по поводу исключительной способности черноволосого штурмана Ивана Строева спать в любом положении: сидя, стоя, даже в строю с открытыми глазами.

–  Весь полет дрыхнул и опять дрыхнешь, - толкал Ивана в бок летчик Петров.

–  Отстань, дай поспать. В полете Витюнчик мешал, а теперь ты придираешься, - отшучивался Иван.

Шутка о штурманах-сонях родилась в связи с плохим обзором земли через нижнее остекление передней кабины. Поэтому точный подсчет вражеских самолетов, эшелонов, автомашин штурману было удобнее вести лежа на полу, протиснувшись в узкий нос "пешки". Штурманам во время такого полета доставалось. Они то и дело ложились на пол, будто пехотинцы на учении: лечь! Встать!

Нелегко просунуться в нос самолета, когда ты одет в толстый меховой комбинезон, унты плюс на тебе висит тяжелый парашют, болтающийся под ногами. Он, кстати, требовал к себе особого внимания: лямки могли задеть за многочисленные рычаги и выключатели, расположенные в кабине. Одно неосторожное движение - и парашют самооткрывался. Вот почему некоторые предпочитали оставаться лежа до подхода к следующему объекту разведки.

Предметом шуток становились и летчики, попадавшие в необычные истории, и, конечно, опростоволосившиеся механики. Однажды из-за нехватки горючего "пешка" приземлилась близ шоссе Бологое - Выползово. Сесть-то села, на шасси и без каких-либо повреждений, а взлететь с места вынужденной посадки явно не смогла бы - мы трижды мерили длину поля и убеждались, что для взлета оно коротко. Вот досада! До родного аэродрома километров двадцать пять, а нам предстояло демонтировать самолет. "Пешка" не истребитель; снял у того крылья, погрузил в кузов грузовика и вези хоть до Москвы. Кроме крыльев, на "пешке" предстояло демонтировать две моторные установки, шасси, хвост и так далее. А рядом шоссе.

И тогда Трошанин предложил выкатить самолет на шоссе, запустить моторы и рулить "пешку" все двадцать пять километров до аэродрома. Так и поступили.

На шоссе Москва - Ленинград в ту пору редко появлялись автомашины. В районе Вышнего Волочка и севернее на многие десятки километров шоссе не было асфальтировано. В сухой бесснежный период автомашины поднимали за собой тучи красной пыли. Помнится, шоферы двух встречных грузовиков с испугу свернули в кювет, увидев в облаках пыли двухмоторный бомбардировщик с крутящимися винтами. Им показалось, что самолет взлетает.

Посмеялись мы над шоферами, помахали перчатками и порулили дальше. До аэродрома оставалось километров семь. На пути - последний мост через небольшую речушку. А на мосту, как

положено, стояла девушка-регулировщица. Как ни уговаривали ее летчики, она не пропустила самолет через мост.

–  Ваши документики? Командировочное предписание на проезд транспорта... Кто же это вас надоумил, голубчики, кататься на бомбардировщике по шоссе?

Пришлось связываться по телефону со штабом Северо-Западного фронта, чтобы дали указание пропустить самолет через мост. В штабе тоже долго не могли взять в толк, о чем просят летчики...

Подшучивали над старшим механиком Иваном Филипповым за скряжничество, граничащее с манией Плюшкина. Он собирал все, что плохо лежит. Когда у него вдруг обнаруживали чужой ключ или плоскогубцы, он отшучивался поговоркой: "Не клади плохо, не вводи вора в грех". Острили и по поводу его "обгоревших" часов. Обычно первым к Филиппову приставал Иван Маров:

–  Сколько на твоих "обгоревших"? Уже шесть? Иди ты! А по моим "желудочным" часам будто уже все восемь, лопать хочется - теленка съел бы. Айда ужинать!

Филиппов нисколько не обижался на шутки, доставал часы из тумбочки и говорил, который час. Сердиться на нас он считал ниже своего достоинства. Он был лет на десять старше нас, молодых механиков. Когда же нам удавалось вывести его из себя, он обычно восклицал:

–  Завидуете, малышня? Ну и завидуйте... Филиппов имел в виду историю с часами. ...Возвращаясь с боевого полета на подбитой "пешке", Александр Барабанов не дотянул до Выползова и сел "на живот" на лед Осташкинского озера. Ярко-зеленый бомбардировщик на фоне заснеженного озера был отлично виден. Гитлеровцы вскоре его обнаружили и принялись бомбить.

Хозяин самолета Филиппов прибыл на место вынужденной посадки с заданием поднять машину, отремонтировать и подготовить к перелету. После очередного захода фашистов на цель лежавшая неподвижно на льду "пешка" загорелась. Филиппов не растерялся, бросился к самолету, успел снять пулемет, радио и часы. За этот смелый поступок он был награжден медалью "За отвагу" Он с гордостью носил ее, поскольку в то время мало кто из технарей, не считая Фисака, Трошанина и меня был представлен к правительственным наградам. "Подгоревшие" часы остались у Филиппова.

Подшучивали даже над Анатолием Поповым, который по характеру не располагал к розыгрышам, да и едва ли любил шутки. Шутили насчет его боевого полета "по интуиции".

Попов вылетел на моей "двойке", но вскоре его отважный стрелок-радист Николай Алейников радировал:

"Нет давления масла в правом моторе". Комэск в ответ приказал: "Сбросьте доббаки, возвращайтесь домой". Комэск опасался, что неисправный мотор вот-вот заклинит, коль скоро упало давление масла, а затем может перегреться второй мотор. Словом, всякое могло случиться. Разведчик на радиограмму командира ответил: "Возвращаюсь"-и пропал.

Попов вылетел на задание на полный радиус действия самолета с дополнительными баками, похожими на торпеды. Они изготовлялись из прессованного бензино-устойчивого картона и подвешивались по два на каждый самолет под крыльями, между мотогондолами. Таким образом дальность полета увеличивалась на час двадцать минут. Но эти огромные сигары создавали дополнительное сопротивление и снижали скорость. После полной выработки бензина баки следовало сбрасывать, но их не хватало, и летчики от них освобождались в случае нападения вражеских истребителей и при других экстренных обстоятельствах.