Война дворцам
Шрифт:
Волошко, во крещении Василий, вскоре взял замуж женщину с тремя детьми чтобы поскорее обрести не только семью и дом, но и род, историю, бессмертие. Даже записался под фамилией супруги, благо собственной не имелось.
Через год к трем девочкам добавился мальчишка, чернявый и голубоглазый.
Волошко-Василий воду носил, траву косил, за дровами ездил, даже пахать пробовал. Однако же этого мало!
А что еще? Стада в селе не осталось, молот он и поднять не мог, петь да плясать не хотел - так и людям не до веселья было.
Так что Василий-Волошко целыми днями резал прялки (что на них прясть, дурак, овец всех
На Василия-Волошку, правда, особо не обижались, да и смеяться побаивались: кто его, цыгана, знает, возьмет да зарежет.
А тот пилил-сколачивал и, наверное, думал о том, как хорошо, когда твой язык слушают, а понимать не понимают. Живешь тогда, как птица, все от щебета млеют, а о мыслях, что за щебетом стоят, - не догадываются.
Хотя и птица поплатиться может: хоть кому-то ее голос да покажется противным.
А потом вдруг откуда-то нанесло глины в Оку, и сам собой сверзился колокол с церкви Жен-мироносиц, и картошка сгнила в подполах. А следующим летом Волошко-Василий не нашел в полях дергача, как ни вслушивался.
Исчезли дергачи-коростели. Ржи, конечно, для них не было, - но и в густом покосе тоже не мелькали ни голенастые лапы, ни пестрые хвостики.
Однако в бедах своих крутовцы винили кого угодно, кроме Волошки, - хотя могли бы и пойти на пришлого колдуна всем миром...
В общем, бежать-то было не от чего. И Волошко, Василий Корнев, это понимал, потому как был гораздо умнее, чем считали от Льгова до Сум, и намного проще, чем думали от Крутого до Каширы.
Куда он делся - никто так и не узнал. Нечего было ни сказать, ни наврать Волошкиному сыну и приемным дочкам. Не нашлось Василия Корнева, девятнадцати лет, ни в списках арестованных каширской ЧК, ни в добровольцах Красной гвардии, ни в окском омуте у станции Акри, ни даже в припятском таборе, у первой жены Зары, которую перед следующей войной разыскал Алешка Корнев, Алексей Васильич, девятнадцати лет.
А село Крутое отныне как будто хранимо было Волошкиной колдовской силой. Ни раскулаченными, ни сосланными никого не потеряли, и немцы не дошли, и своих тогда погибло всего четверо.
И еще с тех самых пор в Подмосковье поселились горлицы... Да я и сама знаю, что не полагается им жить под Каширой, однако ж ходят там и сейчас, гугукают, рыженькие.
Прилететь сюда они не могли - пришли, должно быть. Одной лапкой да другой, потихонечку. А куда торопиться, если - навсегда?
1920
КАТМАНДУ
Ленин Троцкому сказал:
Давай поедем на базар,
Купим лошадь карию
Накормим пролетарию!
пел расхристанный, но веселый беспризорник на углу Лиговки и Расстанной около трех пополудни 16 декабря. В ушанку возле его ног неслышно падали: маленькие куски черняшки, папироса, яблоко.
У противоположной стены, ободранной и словно пропотевшей, пожевывал цигарку красногвардеец Андрей Ефимов, размышляя: дать дефективному по шее или лучше сразу отвести в Чрезвычайную.
Это что ж получается, думал красногвардеец Ефимов, уходишь воевать с германцами, интендантствуешь в версте от окопов, а то и поближе. Потом, дыхание не переводя, идешь служить революции, потому что знаешь и можешь других научить: как достать еду, как долго носить одежду,
как сделать то, чего не найти нигде. Странное дело: унаследовав в деревне неплохое хозяйство, за год он почти все промотал. А интендантствовать - вдруг получилось. Теперь вот восстанавливает город революции, где заржавели петли всех дверей, сгнили все заборы, вытекло и забилось льдом все отопление. Мануфактуры и продуктов полно дурных, мало хороших, и черт ногу сломит на нормах. Он, конечно, понимает, накалял себя Андрей, что и это совершенно необходимо для победы мировой революции... но вскочить бы на буфер эшелона, и проехать ночь, и выйти в Москве, и пройти по Садовому от Октябрьского вокзала - до Павелецкого...А тут всякие контры малолетние!
И только Андрей, уже в бешенстве, выплюнул чинарь и подался вперед для первого решительного шага - тут как раз и произошло абсолютно непредвиденное событие, в результате которого знакомство беспризорника с Андреем не состоялось, а с ЧК - отодвинулось.
За свои тридцать лет красногвардеец Ефимов видел многих. Да и сейчас можно было встретить на улицах Петрограда не только шинели-бушлаты-армяки, но и пальтишки, и остатки старорежимной моды, и то, что носили беженцы из голодной Казани. Ну и понемногу от всего - на беспризорниках.
Но таких типчиков Андрей Ефимов еще не встречал!
Откуда они: из Туркестана, с той стороны Каспия? Не похожи. Не были они и идейными нищими: нищие Петрограда мрачны, вонючи и величественны. Не похожи и на цыган - Андрей цыган навидался. (Хотя и цыгане бывают всякие: когда последний раз он приезжал в деревню посмотреть на новорожденную дочку - видел, там как раз поселился один, кажись, малахольный, но вроде не вор и не плут...)
Типчики в количестве двух были маленькие, сухонькие, с ярко горящими глазами, черными в синеву, на смуглых, будто чумазых, лицах. Лет под сорок, а может, и больше. Какие-то шапочки вроде ермолок. На теле - совершенно неизвестное. А на ногах - что-то из мешковины... бр-р!
По всему видно - давно продрогнув, они шли как из-за угла мешком битые, чуть согнув колени и благостно глядя ни на что.
Ага!
Красногвардеец Андрей Ефимов решительно поправил пояс, четырьмя аршинными шагами приблизился к заморышам в ермолках и очень сурово сказал:
– Документы, граждане!
Заморыши остановились и в молчании уставились на него.
– Что, документики в бане потеряли?
– подъелдыкнул Андрей.
– Откуда прибыли?
Один из них что-то сказал. В первый миг подумал красногвардеец Ефимов, что заморыш ругается: буквы "х" из его рта сыпались горохом. Но тут же понял, что это не так, и стало Андрею немного не по себе. Не слышал он еще никогда, чтобы человеческие голоса звучали, как будто ворошится сено или куча сухих листьев.
В чертей человеку на его посту было верить стыдно. Что не беженцы это и не шпионы - Андрей понял сразу. Наверное, дурачки. Каким ветром занесло их в Петроград, от кого они отстали - задумываться было некогда.
– Откуда вы?
– спросил Андрей.
Молчание.
– Откуда, откуда?
– беспомощно повторил он, разводя руки в стороны - для облегчения понимания.
Тогда они что-то залопотали, и в тонком этом стрекоте Андрей разобрал лишь только: "катманду... катманду..." Так не страну, не город, не волость, а только попугаев зовут!