Чтение онлайн

К. Д. Бальмонт, Е. К. Цветковская, Мирра Бальмонт с семьей И. С. Шмелева. 1920-е гг.

Бальмонт продолжал жить в Бретани, у океана. «Не могу достаточно насытиться красотой океана, сосен, полей и виноградников, благородной тишиной и безлюдьем, своей творческой пряжей». За этот год Бальмонт написал две новые книги стихов — «Пронзенное облако» и «Революционная поэзия Европы и Америки».

Нам в Москве в эти годы жилось трудно. Мы с О. Н. Анненковой давали уроки иностранных языков, были в постоянных поисках литературной переводной работы. Бальмонт знал об этом из моих писем и сочувствовал нам, принимал к сердцу все наши удачи и неудачи, стараясь всячески облегчить нам жизнь, хотя ему тоже жилось нелегко. То и дело он пишет: «сидим без грошиков, но еще дышим», «тяжко, монет совсем нет, но уповаю, скоро будут» и так далее.

Он искал для нас в Париже книги, подходящие для переводов у нас, прочитывал и высылал со своими впечатлениями. Посылал нам каждый месяц «Ару» (помощь Америки русским) {95} , посылки

со всякой съедобой: рисом, чаем, сахаром, какао, сгущенным молоком, жирами. Это были дорогие подарки, которые Бальмонту нелегко было оплачивать из своих скудных заработков. При каждом дополнительном получении денег он посылал нам двойную посылку. «Для меня такая радость знать, что эти сотни франков, превращенные в доллары, через две-три недели превратятся в вашем московском обиталище в дни настоящего довольства: не знаю большей радости, чем доставлять любимому существу улыбку и покой». Живя на берегу моря, ему приходилось ездить в ближайший город, чтобы перевести деньги в Париж, откуда посылались эти посылки. И он никогда не пропускал случая это сделать. При одной оказии в Россию он сам поехал в Бордо выбрать мне костюм, помня мой вкус и даже размеры. И очень мне угодил. Я ношу этот черный костюм до сих пор. Он очень волновался, когда через год эти «Ара» прекратились. Он тотчас же выискивает возможность посылать мне нансеновские посылки {96} , которые были и меньше и хуже, но он высылал их в двойном количестве и деньги мне переводил, уделяя из своих малых доходов.

Понемногу Бальмонта начали печатать за границей на французском языке; в «Monde nouveau» [152] появились статья Люси Савицкой о Бальмонте и перевод нескольких его сонетов. В «L’ Am'erique Latine» [153] печатались его «Письма из Мексики». Несколько статей Бальмонта, написанных им по-французски (о Поле Моране, о Жалу и других современных романистах), напечатали в газетах. В Берлине один грузинский друг Бальмонта устроил в кинофирме сценарий к «Носящему барсову шкуру», написанный Бальмонтом перед самым отъездом из России. В это же время Бальмонта выбирают в почетные члены «Общества Руставели» в Берлине, задающегося целями изучения и развития грузинской культуры. Это общество взяло у него очерк о Руставели, чтобы издать отдельной книгой в сопровождении переводов на все европейские языки и некоторые восточные.

К концу 1922 года Бальмонт переезжает в Париж и радуется и городу, и людям. Он находит небольшую квартиру, но уже не в Пасси, а ближе к Латинскому кварталу: четыре комнаты, ванна, электричество, 600 франков в месяц. Это очень недорого. Она солнечная, тихая. Из окон видны пустынная улица и часть соседнего сада. Шум от повозок неистовый лишь раз в неделю, под утро, в базарный день. И так как квартал бедный, там не ездят «ненавистные» ему автомобили, «пакостные» автобусы и «отвратные» трамваи. Бальмонт долго еще не может устроиться с работой. Русская эмигрантская пресса ему кажется очень скучной, даже противной. Он стоит в стороне от нее, старается больше печататься во французских журналах. Он познакомился с Эд. Жалу, автором «L’ escalier d’ or» [154] . Роман Бальмонта должен печататься в «Ревю де Мари». Затем он приглашен читать лекции в Сорбонне. К концу зимы выходит его книга «Visions Solaires» в переводе Люси. Книга эта имеет в Париже очень большой успех. Хвалебные отзывы о ней в прессе Бальмонт посылает мне. Но он все больше и больше тоскует по России. Он писал мне из Парижа в 1921 году: «…Я уязвлен тоской нестерпимой. Я знал, что еду на душевную муку. Так оно и продлится. Что же, из сердечной росы вырастают большие мысли и завладевающие напевы. Я пишу. Мои строки находят отзвук и будут жить. Меня это больше не радует никак».

«Я хочу России, я хочу, чтобы в России была преображающая заря. Только этого хочу. Ничего иного. Здесь пусто, пусто. Духа нет в Европе. Он только в мученической России».

В ЗВЕЗДНОЙ СКАЗКЕ Я видел ибиса в моем прозреньи Нила, Фламинго розовых и сокола, что бьет Диск солнца крыльями, остановив полет, Являясь в реяньи, как солнечная сила. Тропическая ночь цикадами гласила, Что в древней Мексике сама земля поет. Пчела индийская мне собирала мед, И были мне цветы, как пышные кадила. В Океании, в ночь, взносился Южный Крест. И птица-флейта мне напела в сердце ласку. Я видел много стран, я знаю много мест. Но пусть пленителен богатый мир окрест, Люблю я звездную России снежной сказку И лес, где лик берез — венчальный лик невест.

K. Д. Бальмонт. 1924 г. Стихотворение на обороте фотографии

Новый год (1923) он встречает у себя дома. «На столе предметы, которые могли радовать: чай, финики, сыр, безгреховный салат, печенье, бутылка хорошего вина, пышный

букет нарциссов, на моем письменном столе мимозы, сирень, но у меня мертвый камень тоски в сердце и, как в балладе Раутенделейн, строка: „Я с мертвой невестой, бери“. О, я не хочу еще раз встречать Новый год за границей».

И с тех пор уже нет письма, в котором он не писал бы и в прозе, и в стихах о своей тоске, о желании вернуться в Россию. «В Москву мне хочется всегда, а днями бывает, что я лежу угрюмый целый день, молча курю, думаю о тебе, о Нинике, о великой радости слышать везде русский язык, о том, что я русский, а не гражданин Вселенной и уж меньше всего гражданин старенькой, скучненькой, серенькой Европы.

Я ношу в кармане твое последнее письмо в 8 убористых страниц и время от времени, чтобы побыть в России с тобой и Ниникой, перечитываю его. Через эти строки, написанные милым трогательно-косвенным почерком, я уношусь мыслями в родные места, и как бы мне хотелось быть там с тобой! Я ни на что не жалуюсь. Только два обстоятельства я воспринимаю как мучение и несправедливость. То, что я в разлуке с тобой, и то, что я не знаю, когда мне будет суждено вернуться в Москву».

ЗАВЕТЫ ГЛУБИН Шестнадцать месяцев над влагой Океана, Прогулки долгие близ кружева волны. Благословение верховной вышины, Жемчужный Новый Серп, зашедший в небе рано. Она жива и ждет, далекая Светлана, О ней поет душа, лишь ею ткутся сны. Теченье вышних звезд — горнила старины, Откуда брызжет новь сквозь саваны тумана. Единственная мысль — я здесь и я не здесь. Единственная страсть — Избранница, Россия. Ей — в гуле синих волн все сны мои морские. Живое чудо есть от века и доднесь В темницах раковин, в ночах, душой я весь. Мне жемчуг — весть из бездн, что будут дни другие. ОНА В мгновенной прорези зарниц, В крыле перелетевшей птицы, В чуть слышном шелесте страницы, В немом лице, склоненном ниц,— В глазке лазурном незабудки, В веселом всклике ямщика, Когда качель саней легка, На свеже-белом первопутке, — В мерцаньи восковой свечи, Зажженной трепетной рукою, В простых словах «Христос с тобою», Струящих кроткие лучи, — В глухой ночи, в зеленоватом Рассвете, истончившем мрак, И в петухах, понявших знак, — Чтоб перепеться перекатом,— В лесах, где папоротник, взвив Свой веер, манит к тайне клада, Она одна, другой не надо, Лишь ей, Жар-Птицей, дух мой жив. И все пройдя пути морские, И все земные царства дней, Я слова не найду нежней, Чем имя звучное — Россия. КОЛЫБЕЛЬНАЯ Я всегда убаюкан колыбельною песней, Перед тем, как в ночи утонуть, Где, чем дальше от яви, тем чудесней Открывается сказочный путь. В дни, как был я ребенком, это голос был няни, Уводившей меня в темноту, Где цветы собирал я для певучих сказаний, Их и ныне в венок я сплету. В дни, как юношей был я, мне родные деревья Напевали шуршаньем вершин, И во сне уходил я в неземные кочевья, Где любимый я был властелин. А поздней и позднее все грозней преступленья Завивали свой узел кругом, Но слагала надежда колыбельное пенье И журчала во мне родником. И не знаю, как это свершилось так скоро, Что десятки я лет обогнул, Но всегда пред дремотой слышу пение хора, Голосов, предвещающих гул. А теперь, как родная, так далеко Светлана, И на чуждом живу берегу, Я всегда засыпаю под напев Океана, Но в ночи — на родном я лугу, Я иду по безмерным, распростертым просторам, И, как ветер вокруг корабля, Возвещают мне руки, приближаясь к озерам, Что бессмертна Родная Земля. А безмерная близко расплескалась громада, И всезвездный поет небосвод, Что ниспосланный путь мой весь измерить мне надо И Светлана меня позовет.