Воробышек
Шрифт:
Верно, врут – у этой твари сроду не было души.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
Ева пела вкрадчиво, будто делилась тайной… Так рассказывают в темноте страшные сказки об упырях, водяных, кикиморах… Ее взгляд скользил от одного слушателя к другому, проникая в самое нутро, наполняя его жутким трепетом… И нереальным было оторваться от нее хотя бы на мгновение.
Здесь живут лесные тролли, неприкаянные души,
Порождения
Кровь стекает незаметно, руки стали непослушны.
Хочешь знать, что будет дальше? Не боишься – так спроси.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
И случилось же влюбиться в господина мёртвой топи!
С ним не сладишь добрым словом, не удержишь на цепи,
Не приворожишь на травах – есть один лишь верный способ…
Кровь стекает по ладоням – где ты, милый? хочешь пить?
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.
(Сны Саламандры «У хозяина болота» - прим. автора)
Ева замолчала и вместе с ней повисла мертвая тишина, лишь назойливо звенели комары над ухом. Она улыбалась ровно до тех пор, пока не встретилась с суровым взглядом моего отца.
– НИХЕРАССЕ! – воскликнул Макс.
– Танечка! – выскочила на крыльцо всполошившаяся Римма Семеновна со слезами в усталых печальных глазах.
Глава 16.
– Танечка моя поет! Доченька моя! – женщина, казалось, находилась в бреду.
Танечка ее умерла много лет назад, именно к ней мы и собирались на могилку во вторник. Видимо в преддверии годовщины смерти, у женщины совсем сдали нервы.
– Римма Семеновна, - утешал ее отец, обнимая за плечи, - Это не Танечка, это Женева пела. Вы обознались.
– Но как же! Голос! Я узнала ее голос! Это Танечкин голос! – твердила старушка, по щекам которой градом катились крупные слезы.
Да уж, пожалуй, такого никто не ожидал.
Ева опечаленно вскочила с места, торопливо отдала Максу гитару и подбежала к отчаявшейся женщине.
– Простите меня, Римма Семеновна! Я не хотела Вас расстраивать! Я больше не буду. Простите.
– Это правда ты пела?
– Да…
– Ты совсем не похожа на мою Танечку. Таня была высокая, статная… такая красивая… Фигура – загляденье! Кровь с молоком! Коса черная, жгучая, глаза голубые ясные… Совсем на тебя не похожа… У тебя в чем только душа держится?! …
Не зная, что ответить, Ева лишь пожала плечами.
– А спой еще раз… Пожалуйста. Точно ты пела? – женщина никак не могла поверить.
Смахнув слезу, глядя в глаза старой печальной женщины, Ева вновь затянула припев, правда уже более мягко.
Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,
По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.
Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,
У хозяина болота голос ласков – нрав
жесток.– Совсем, как у Танечки моей голос… Ну надо же… Она у меня знаешь, какая была… Так пела, так пела…
– Ну все, все, Римма Семеновна, - похлопывал по ее плечу отец, - Вам пора отдыхать, пойдемте, я вам накапаю валерьянки. Вам беречь себя нужно.
Папа повел Семеновну в дом, Макс, все еще находящийся под впечатлением от выступления Женевы, тараторил что-то, постоянно задевая струны на инструменте. Я же слушал его вполуха, заинтересованно разглядывая, как о чем-то тихо переговариваются Иван Гордеевич и Ева. И от меня не ускользнул ни его покровительственный взгляд, ни ее полный какой-то надежды.
Однако, ни единого слова разобрать не удалось. Они даже губами практически не шевелили. Их диалог длился меньше двадцати секунд, и завершился тем, что старый генерал аккуратно сжал девичье предплечье, словно в знак поддержки.
Неужели и генерала окрутила эта вертихвостка?!
Снова начинаю злиться, убеждая себя в том, что это не ревность, а лишь обида за отца. Глупо, знаю. Отец с генералом дружат уже лет пять… Не думаю, что такие отношения стоит разрушать из-за смазливой молоденькой приживалки.
И, тем не менее, мотаю на ус, запоминая эту сцену.
– Так, я поехал, - слышу окончание фразы Макса.
– Куда?
– В смысле? Говорю же тебе, Сонька ждет. Ты, кстати, на точку пойдешь? Комарова же ждать будет.
– Не знаю… Может, позже.
– Ясно. Ладно тогда, я полетел. Пап, пока!
– Сонечке привет передавай, Максим, - отозвался генерал.
Отец вернулся, и в воздухе повисла неловкая тишина. Настроение у всех заметно упало. Ева вновь пялилась в костер. Коротков хлебал остывший чай, а подполковник Гусь следил за невестой.
– Егор, - неожиданно позвал меня он, - А что, Сазонов рассказывал вам о курсе выживания SERE? Кажется, это его любимая история о ЦРУшниках.
– Раз сто… Майор впечатлен на десять жизней вперед их работой в Гуантанамо, - ответил я без задней мысли. Если бы знал тогда, к чему приведет этот разговор, ушел бы еще до его начала.
– Что ж конкретно его так впечатлило?
– сонно поинтересовался Коротков.
– Полагаю, запрещенная ныне имитация удушения при процедуре дознания, - продолжаю отвечать на вопросы, как кретин. Совершенно не ощущая витающей в воздухе опасности.
– Расскажешь? – щурится отец.
И я – дебил – рассказываю.
– Сазонов оказался в восторге от того, как минимальными усилиями, без причинения физического вреда, можно выбить из человека сведения, используя подручные средства и воду.
Отец заинтересованно кивнул, ожидая продолжения, у Короткова сон, как рукой сняло, а Женева в ужасе распахнула свои серые блюдца.
И я, сука, продолжил.
Хотел заполнить эти блюдца страхом.
Придурок.
– Человека кладут на горизонтальную поверхность лицом вверх, связывают руки и ноги, лишая способности двигаться, завязывают глаза. И потом всего лишь брызгают водой на лицо. Вроде что тут такого? Немыслимо, конечно, но при этом человеку кажется, что он тонет. Этот метод был разработан в пятидесятые, а по некоторым данным использовался еще раньше в борьбе с нацистами. Но в 2009 году официально он был запрещен.