Волк Спиркреста
Шрифт:
Только это хуже, чем быть застреленным. Хуже, чем получить пули во все конечности, агония, как от удара кастетом прямо в жизненно важные органы. От нее моя грудная клетка сворачивается сама собой. От этой боли я склоняюсь вперед.
— Твой отец — настоящий кусок дерьма, Кав, — говорит Лука в знак соболезнования. — Я не очень хороший парень, но даже я не опустился бы до убийства детей.
— Она была всего на два года младше меня — говорю я. Мой голос звучит тускло и густо. — Не ребенок. Женщина.
Странная мысль. Моя младшая сестра — женщина.
— Нет, Кав, ты меня неправильно понял.
Я поднимаю глаза на Луку. — Что?
—
Внутри меня пустота. Тьма моего ожидания смерти, багровый цвет моего гнева — все это исчезло. Мой разум, моя грудь — они такие же пустые и бессодержательные, как бездушная серая бездна глаз Луки. Я смотрю на него и ничего не чувствую.
— Моя мать жива.
— Твоя мать жива. Может, у твоего отца есть хоть какое-то подобие совести, а может, он заинтересован в том, чтобы купить ее молчание — кто знает. Насколько я могу судить, она живет в достатке. — Его рот искривляется в сторону от горького веселья. — Если не считать ее мертвого и украденного ребенка, конечно. Теперь она замужем. Не знаю, интересно ли тебе это знать? И у тебя есть еще одна сестра, сводная, я полагаю. Сомневаюсь, что она что-то знает. Она кажется не более чем обычной девочкой, выросшей в Петербурге.
Я думаю о лицее № 237, о том, что Данил Степанович выкашлял, заставив меня столько трудиться все эти годы. О том, что я не нашёл там свою сестру, и о том, как я думал, что он меня обманул, придумал какую-то ерунду, чтобы я от него отстал.
Я думаю о маленькой девочке, сидящей на улице, и задаюсь вопросом, похожа ли она на Лену, потому что я забыл, как выглядит лицо Лены.
— Ее зовут Дарина, — добавляет Лука. — Не знаю, сколько еще ты хочешь знать, Кав. Твое лицо — страшная, блядь, штука. Если хочешь, я могу дать тебе адрес твоей матери, но я уверен, что твой отец внимательно следит за ней и ее семьей. Впрочем, я в этой игре не участвую. Если тебе нужен адрес, я дам его тебе.
— Нет.
Я встаю, и Лука напрягается — совсем чуть-чуть. Собаки сдвигаются. Одна из них делает шаг вперед. Две другие просто смотрят на меня. Их звериные глаза лишены эмоций. Мышцы, напрягающиеся под лаком их шерсти, напоминают мне об опасности, в которой я нахожусь.
— Дай мне лондонский адрес моего отца.
Лука делает это без единого ехидного замечания. Возможно, это потому, что ему жаль меня — настолько, насколько Лука вообще способен кого-либо жалеть. Скорее всего, это потому, что он видит, как рушится мой мир, и не хочет быть первым в очереди, когда я окончательно потеряю рассудок.
Однако нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было.
— Одолжи мне одну из своих машин, — говорю я Луке, выходя из дома.
— Зачем, чтобы ты мог съехать на ней с моста?
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Что ты сказал? Смерть — это не наказание, а подарок?
— Я сказал — награда.
— Ты все еще веришь в это, Флетч?
Он наклоняет голову и сужает глаза. — Убив себя, ты не вернешь свою сестру, Кав.
— Мне не нужен
один из твоих дурацких "Aston Martin", чтобы совершить самоубийство, Флетч. Он мне нужен, чтобы доставить… как ты это назвал? Подарок.— Как будто твой отец не собирается пустить тебе пулю в череп, как только ты ступишь в его личное пространство.
Я оборачиваюсь к нему, когда мы уже подходим к парадной двери его дома. Он не выглядит испуганным, но его глаза слегка расширяются, когда я запускаю руку в переднюю часть его модной белой рубашки и наполовину поднимаю его к себе.
— Как мило, что ты заботишься, Флетч.
— У тебя одна жизнь, Кав. Не трать ее впустую.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что я не собираюсь умирать — что мне не позволено умирать. Но что-то заставляет слова проскочить обратно в горло, и я захлопываю рот. В этот момент Захара кажется мне далекой, как быстро исчезающий сон.
Все это время — все, что я делал, — я делал, думая, что защищаю Лену.
Я оставил семью, друзей и дом, чтобы обезопасить Лену. Я провел свое отрочество между Спиркрестом и Россией, я подчинялся и выполнял приказы. Я ел каждый пунш и так испачкал руки, что слезы ангелов не могли их отмыть. Я стал безмолвным прихвостнем, безмозглой шавкой, которую использовал отец.
И все это ради того, чтобы обезопасить Лену.
Но я провалил миссию еще до того, как она началась. Я не уберег Лену. Из-за меня она погибла.
Я не смог уберечь ее, а ведь она была первым человеком, которого я поклялся защищать. Так почему же я думаю, что смогу уберечь Захару? Почему я позволил себе поверить, что могу быть кому-то полезен, что я не более чем бешеный, безмозглый зверь, не способный ни на что, кроме насилия и смерти?
Ведь насилие и смерть у меня в крови. Мое единственное наследство, мое поганое наследие.
— Одолжи мне машину, Флетч, — сказал я.
Я отпускаю рубашку Луки, и он поправляет ее ленивым движением руки. Он смотрит на своих собак, сидящих в идеальном треугольнике со мной в центре, и издает резкий, низкий свист, от которого они разбегаются. Затем он снова смотрит на меня и отрывисто кивает. — Тогда идем.
Поездка на машине — сплошное пятно, как будто я телепортировался в пункт назначения. Я даже не помню, где припарковался. В голове пусто, в груди словно стена, на которой когда-то висела картина. Ничего не осталось, кроме пустого квадрата, где когда-то было изображение.
Я пытаюсь представить себе Лену, но не могу.
Может быть, именно поэтому я никогда не мог представить ее в своей голове. Потому что мой разум пытался сказать мне, что Лены больше нет, а сердце отказывалось в это верить до сих пор.
Может, отсюда и пустота внутри меня? Не отсутствие Лены, а ее смерть.
В моем кармане лежит адрес моего отца, но время для встречи с ним еще не пришло.
Я нахожу Антона, курящего сигарету возле пятизвездочного ресторана в Вестминстере. Увидев меня, он чуть не роняет зажигалку от удивления. Прежде чем он успевает пробормотать приветствие, затягиваясь сигаретой, я уже хватаю его за лацканы пальто. Я тащу его в ближайший переулок. Он коренастый, крепкий, несмотря на возраст, но мне с ним не сравниться.