Волчья сыть
Шрифт:
Ревность, которой я, естественно – было бы к кому – не испытывал, не имела к моей позиции никакого отношения. В русском фольклоре есть соответствующая поговорка: «Свинья грязь всегда найдет». Мне было ясно, что Трегубов, со своим мягким характером, так и будет всю жизнь привлекать людей, подобных любезному другу Ивану Ивановичу. Такие люди, как он, в чем-то даже социально опасны. В конце концов, это в его имении, на его средства построили страшную тюрьму, а он не удосужился дойти до задов своей усадьбы и помешать творимому здесь произволу и преступлению.
Впрочем, как истинный
Теперь, когда Вошин был разоблачен, Трегубов задним числом начал вспоминать жалобы, которым он «не придавал значения», дворовых девушек, сельских старост, обобранных им зажиточных крестьян.
Аля была всецело на стороне жертвы (симпатяги-тунеядца) и корчила недовольные гримасы моим мысленным комментариям к его безответственным поступкам.
В конце концов, мне надоело слушать душевные стенания простофили, и я предложил обыскать комнату управляющего в надежде найти в ней какие-нибудь материальные доказательства его подлых поступков.
Трегубову идея понравилась. Он тут же приказал слуге позвать дворецкого и отдал необходимые распоряжения. Вошин вызывал к себе такую ненависть у всех живущих в доме, что все, что предпринималось против него, делалось быстро и очень добросовестно. Через полчаса обыск был закончен, и торжествующие слуги притащили целый клад, найденный в сундуках бывшего управляющего.
В спальню хозяина собрались все его родственники и приживалы. Вид ценностей разбудил у них нездоровые инстинкты. В адрес опального управляющего посыпались угрозы и проклятия.
Оказалось, что все присутствующие, свято блюдя интересы Трегубова, давно подозревали Ивана Ивановича в корысти, собирались его разоблачить, да вот как-то не получалось. Я не стал вникать во внутренние отношения этого тесного, скучного и неинтересного мне мирка. Тем более рассматривать вместе с ними найденные сокровища.
Меня не заинтересовали ни ювелирные украшения, ни мешочки с серебряными монетами, ни пачки ассигнаций. Вот если бы там оказались какие-нибудь необычные вещи, которые могли указать на связи Вошина с моими недругами, было бы совсем иное дело. То, что я попал в эту передрягу не случайно, а меня в нее опять каким-то образом втянули, не вызывало почти никаких сомнений.
Разговор в спальне велся на двух языках: русском и французском. Я не прислушивался, о чем говорят между собой эти неинтересные мне люди. Но вдруг меня как будто током ударило: моя Алевтина, которая и по-русски говорила через пень-колоду, вдруг вмешалась в беседу на французском языке!
Я еще мог как-то понять употребление ею новых слов, вроде «промблема», часто используемых мною, но французский язык, на котором она если и говорила когда-то, то только в раннем детстве, никак не объяснялся!
Оставив разгадку этого феномена напоследок, я пока что внимательно разглядывал Василия Ивановича. Завидовский барин был чудо как хорош, даже несмотря на болезненную бледность. Ему явно был не чужд комплекс нарцисса, чувствовалось,
что он стремится всем нравиться, в чем, надо сказать, неплохо преуспевает.Выразительные глаза светились добротой и лаской, разговаривая с кем-нибудь, он принимал только изящные позы, а когда к нему обращались, заглядывал в глаза и поощрял собеседника ласковой улыбкой. К этому присовокуплялись шелковистые вьющиеся волосы, которые дворовый парикмахер успел расчесать и уложить, идеальный греческий нос, мужественный волевой подбородок и милые ямочки на щеках.
Сравнивая себя с ним, я вынужден был признать, что выгляжу не очень выигрышно, что в данной ситуации было неприятно. Трегубов, между тем, напропалую кокетничал с моей женой и поглядывал на нее масляными глазками жуира или попросту бабника.
Это подтверждала и реакция Алевтины. Она периодически краснела, отводила глазки, смущалась, но разговор не прерывала и, главное, – не уходила из спальни!
«О, женщина, тебе коварство имя!»
Пока присутствующие по пятому разу обсуждали произошедшие события, я восстановил растяжку для сломанной ноги Трегубова и добавил груза, чтобы жизнь ему не казалась раем. После чего выставил всех из комнаты, объявив, что мне нужно его осмотреть.
Удивительное дело, раны Василия Ивановича заживали с поразительной быстротой. Причем ни одна из них не воспалилась. Перед тем, как покинуть больного, я приладил себе под треуголку экранированную ермолку – мне не хотелось, чтобы Аля сегодня копалась в моих мыслях.
По пути в отведенные нам апартаменты, я зашел в библиотеку, которой хвастался Кузьма Платонович.
В комнате, обставленной мягкими диванами и креслами, библиотечную функцию выполнял тяжелый дубовый шкаф с несколькими французскими романами, томиком Державина, «Бедной Лизой» Карамзина, пьесами И. А. Крылова (вот уж не знал, что баснописец в молодости баловался драматургией) и периодикой: несколькими номерами газеты «Экономический магазин» и подшивками «Московского журнала» за 1791-1792 годы. «Свежая печать» меня заинтересовала, и я прихватил журналы в свою комнату.
Глава двенадцатая
Дом Трегубова был очень неплохо спроектирован и обставлен самой модной мебелью. Нам с Алей предоставили две комнаты: просторную спальню и вторую, поменьше, долженствующую служить кабинетом или будуаром по выбору гостя.
Я попросил Кузьму Платоновича распорядится принести нам умывальные принадлежности. Все искомое тут же доставили, и к обеденному времени мы успели привести себя в порядок и комфортно устроиться.
Как-то так сложилось, что хозяина имения мы с женой в разговорах не поминали.
Обед в трегубовском дом подавали в два часа пополудни, что было довольно поздно для сельской местности. В трапезной стоял большой общий стол, за которым могло уместиться не меньше тридцати персон.
В этот раз, считая и нас с Алей, собралось восемь человек. Перед каждым присутствующим положили полный куверт столового серебра немецкой работы и поставили дорогую посуду саксонского фарфора. Все это великолепие не очень соотносилось со скромной одеждой бедных родственников и приживал из обедневших дворян.