Волчья шкура
Шрифт:
А вчера они встретили другого Великого Шамана, отмеченного огненным крестом, и Каган велел им опустить оружие и не вмешиваться, что бы ни случилось. Теперь он умирает, и что будет, когда совсем умрет? Что же с ними будет?
Охотники подоткнули волчью шкуру, которой был укрыт еще живой Идол, и начали осторожно поднимать носилки.
Тамплиер зажег свою свечу от свечи, услужливо протянутой монахом. В избушке все равно было темно.
Эта избушка прилепилась боком к стене, вытесанной в меловой горе. Два окошка и низкая дверь — вот и весь свет, если днем, а вечером двух свечей никак
Монах перекрестился, быстро пробормотал молитву и, пригнувшись, шагнул в проем, который вел внутрь горы.
Белокожий последовал за ним. Ход оказался просторным: два человека могли разминуться, не касаясь гладких меловых стен. Под высоким незаконченным сводом даже рослому Тамплиеру не пришлось нагибаться.
Сначала, не больше десяти шагов, ход шел прямо, а потом раздвоился. Один рукав вел вверх. Там, в тупике, почти на вершине, была церковь, высеченная внутри скалы. Второй — круто спускался вниз. Туда монах и повернул. Широкое покрывало его клобука и ряса закрывали огонек свечи, но идти можно было без опаски. Путь оказался неожиданно долгим, пока натоптанная в мелу тропка не превратилась в крутые ступени. Они привели к запертой двери.
Обычай прятать сокровища под руслом реки монахи переняли у хазар, и белый лыцарь был из немногих, кому они доверили свою тайну.
В небольшой овальной комнате Тамплиер огляделся, подняв свечу. Высеченная вместе с комнатой громоздкая колонна подпирает свод. И стены, и свод кажутся грязными и липкими даже с виду: они старательно покрыты чем-то в несколько слоев, может, сосновой смолой, может, воском. Это покрытие — надежная защита от влаги, но поглощает и без того скудный свет, поэтому огонек свечи еле освещает дубовые полки, опоясывающие комнату. Колонна не тронута и играет дивой росписью. Все библейские сказания изображены на ней яркими, сочными красками, пропитавшими мел навсегда.
У пола — сотворение мира, изгнание из рая, дальше — история многотерпеливого, избранного Господом народа, выше — Дева Мария, Благая Весть и под потолком, после распятия Христа, во всю опояску — Вознесение.
Тамплиер за спиной монаха подмигнул Спасителю: шалом! Жаль братия потолок загадила, я бы тут такое изобразил! Самое-то забавное случилось потом.
На полках, что ближе к дверям, — монастырские записи на бересте, а дальше — папирусы. Тамплиер взял в руки один, другой.
— Евангелие?
Монах трижды перекрестился с поклонами в сторону свитков.
— Сорок жизнеописаний Сына Отца нашего небесного. А вот иконы древние, сотни лет им. Послал Господь святую Ирину, императрицу византийскую, защитникам веры истинной в помощь. Не дала иродам все лики святые огню предать. Монахи, что бежали в стародревние времена от иконоборцев проклятых, унесли с собой, что могли. Так и сохранились святыни и до нас дошли.
Тамплиер поднял брови и небрежно бросил свитки обратно на полку. Монах потупил глаза, стараясь, чтобы гость не заметил укоризны и не обиделся. Засуетившись от неловкости, он ступил за колонну в три обхвата и жестом пригласил лыцаря за собой.
За колонной в небольшой нише на полу стояли кованые сундуки с дорогими облачениями. Они были раскрыты, чтобы древние ткани не задохнулись.
Каждая, даже самая мелкая вещица, драгоценной церковной утвари была бережно завернута в мягкую ткань и трепетно уложена в лыковые короба.
Горшки, доверху наполненные старинным золотом и серебром, рядами стояли
на полках вдоль стен. Между ними, завернутые в белый лен — каждая отдельно — стопками лежали древние бесценные иконы. Самой новой из них было больше пяти сотен лет.Монах вынул из одного сундука несколько шитых золотом мантий, и, осторожно встряхнув, отложил их в сторону. Рядом положил несколько искусно сделанных парчовых поясов. Тамплиер увидел в сундуке омофоры из овечьей шерсти, очень древние, одни из первых. Как же удалось сохранить такую древность?
С сомнением достал монах странную одежду. В монастыре никто не знал, откуда она и сколько хранится здесь. И ценности ее не ведали.
— Все как есть: халат полотна белого шелкового с коробом на вороте, кишка заодно с халатом в перетяжках. Гуляет среди братии сказка, что это одежа Спасителя. И завещал Он ее хранить апостолу Варфоломею.
Монах, придирчиво разглядывая одежду, нет ли на ней пятен и прорех, не заметил, как побледнел Тамплиер, побледнел, прикрыл глаза и покачнулся: сколько времени прошло, а не забыть казнь лютую, позорную после тридцати трех упоительных лет служения добру и благу. «И жизнь твоя закончится страшно, мучительно и позорно». Проклятый Имзакан! Поделом ему! Как сквозь толщу воды, донесся до него голос:
— Но сомневаемся мы: уж больно чудна одежа, и не в одном Евангелии подтверждения ей не нашли. Опасливо, а вдруг это халат царя какого языческого или того хуже, хламида колдуна непотребного, потому и решились продать. Коли грех за нее ляжет, то не на нас, коли благодать на кого другого, то и слава Богу.
*****
Анчар еле дождался, когда «русский» магазин откроется. С таким настроением нужно бежать из дому чем дальше, тем лучше. А куда убежишь? Погано, что возвращаться все равно придется. А как вернуться? Как смотреть на Ирку? И о чем говорить? Все уже сказано.
Хорошо началось это утро! Он проснулся на рассвете. Сна ни в одном глазу — редкая удача! Вечный «недосып» давно стал привычным и не напрягал. По выходным спишь до отвращения, а все мало. Вот бы придумал кто-нибудь способ высыпаться впрок, хотя бы на неделю вперед — весь бы ему почет и памятник до неба от хронически усталого человечества! Рабы, как ни крути, рабы, хоть бы выспаться…
Ирка посапывала на плече.
— Ирочка… Ириша…
— М-м-м?
И улыбнулась сквозь сон… И потянулась к нему, родная, теплая…
Как в прежние времена, взял «ноль-семьдесят пять» «Немирова», колбаски, сырку, банку шпрот, бутылку «колы». Пара пластиковых стаканчиков в машине найдется. А перочинный нож всегда в кармане.
Анчар подрулил к крошечному лесочку посреди города. Хорошее место — столики, скамеечки для пикников, и ехать далеко не нужно. Аккуратно разложил закуску, налил первый стаканчик и задумался.
Пить не хотелось, а что поделаешь! Это что же Ирка себе позволяет? Думать нужно! Так задеть его самолюбие! Ударить наотмашь! За что, почему?
Никогда он не говорил, как любит ее. Что, сама не понимает? И вообще, зачем говорить, когда и так все ясно. Жить он без нее не может, это факт. Вместе им хорошо — это второй. Куда она без него? — третий. Восьмой год вместе. Вот и вся любовь. Разве не так? Слова только мешают и путают.
А тут вдруг захотелось Анчару словами сказать про любовь и все такое… И место подходящее, и время. Постель, как после землетрясения: простыни, подушки — в кучу, Ирка в кольце его рук, не вырвется. Ох, Ирка! Растаял, разнежился вояка.