Чтение онлайн

форме и с первого же взгляда отнеслись ко мне как к ретрограду. Одним словом, мое

первое знакомство с Лукой оказалось не в ее пользу. Так я и писал брату Антону с дороги,

советуя ему не очень торопиться с переездом на лето в Сумы.

Но пока я гостил в Таганроге да ездил в Крым, Антон Павлович все-таки снял дачу у

Линтваревых на Луке и с первых же чисел мая переехал туда с матерью и сестрой.

Возвратившись с юга на Луку, я застал у брата Антона поэта Алексея Николаевича

Плещеева. {173}

Старик

годах можно было назвать настоящим подвигом. Все обитатели Луки носились с ним как с

чудотворной иконой. Семья Линтваревых84 состояла из предобрейшей старушки матери и

пяти взрослых детей: две дочери были уже врачами, третья – бестужевка, один сын был

серьезным пианистом, другой – политическим изгнанником из университета. Все они

были необыкновенно добрые люди, ласковые, отзывчивые и, я сказал бы, не совсем

счастливые. Приезд к ним брата Антона, а с ним вместе и разных знаменитостей, вроде

Плещеева, которому они привыкли поклоняться еще в дни своего студенчества в

Петербурге, по-видимому, пришелся им по вкусу. Когда к ним приходил в большой дом

Алексей Николаевич, они усаживали его на старинный дедовский диван, окружали со всех

сторон и слушали с затаенным дыханием его рассказы. И действительно, было чего

послушать. Этот старик, обладавший кристальной душой и простым, чистым детским

сердцем, до глубокой старости сохранил любовь к молодежи и, воспламеняя ее,

воспламенялся вместе с нею и сам. Глаза его загорались, лицо краснело, и руки

поднимались вверх для жестов. Когда он декламировал свое известное стихотворение

«Вперед – без страха и сомненья на подвиг доблестный, друзья!», то даже самый заядлый

скептик и пессимист начинал проникаться верой, что в небесах уже показалась «заря

святого искупленья».

Громадное впечатление на слушателей производил рассказ Плещеева о его

прикосновенности к делу Петрашевского. В 1849 году он был схвачен, посажен в

Петропавловскую крепость, судим и присужден к смертной казни через повешение85. Уже

его вывезли на позорной колеснице на Семеновский плац, ввели на эшафот, надели на

него саван, палач уже стал прилаживать к его {174} шее петлю, когда руководивший

казнью офицер вдруг шепнул ему: «Вы помилованы». И действительно, прискакавший

курьер объявил, что Николай I, в своей «безграничной» милости, «соизволил» заменить

ему смертную казнь ссылкой в Туркестан и разжалованием в рядовые. Целые восемь лет

находился Плещеев в ссылке, сражался под Ак-Мечетью86 и, наконец, получил амнистию

от Александра II и вернулся на старое пепелище в Петербург87. Несмотря на тяжкие

пережитые страдания, Плещеев вечно был бодрым и молодым, всегда горд и высоко

держал свое знамя и увлекал за собою молодежь. Всю свою жизнь он нуждался. Он писал

стихи, исполнял

у нас на Луке, он писал стихи. Ему была отведена здесь отдельная комната, которую

барышни украшали цветами; ранним утром он усаживался за стол и начинал сочинять,

читая каждую свою строку вслух. Иной раз казалось, что это он звал к себе на помощь, и

кто-нибудь действительно бросался к нему и этим его самого приводил в удивление.

Он очень любил все мучное, и наша мать, Евгения Яковлевна, старалась

закармливать его варениками, пирогами и тому подобными блюдами, и часто случалось,

что после этого он ложился на спину и начинал стонать от боли. Антон Павлович спешил

к нему с грелками, строго-настрого запрещал ему увлекаться едой, но старик забывал об

этом при каждом следующем сеансе. Вечно бедный, вечно нуждавшийся, он вдруг

неожиданно разбогател: года за полтора до смерти он получил миллионное наследство,

уехал в Париж, где его видели в цилиндре и щегольски одетым, но судьба тяжко

посмеялась над ним и показала ему язык: нашелся настоящий наследник, и все капиталы

были от Плещеева отобраны, и он оказался опять таким же полунищим, каким был и до

получения наследства. Он умер вскоре после {175} этого, в сентябре 1893 года, в Париже,

но тело его привезли в Москву и предали земле в Новодевичьем монастыре, недалеко от

того места, где впоследствии был похоронен брат Антон.

Г. М. Линтварев, пианист.

Фотография 1880-х годов.

Публикуется впервые.

Дом-музей А. П. Чехова в Сумах.

С Линтваревыми установились превосходные отношения. Как и в Бабкине, и здесь

преобладала музыка и разговоры о литературе, в особенности когда на Луку приезжал М.

Р. Семашко, о котором я упоминал выше. Ловили рыбу и раков, ездили на челнах к

мельнице и по ту сторону реки в березовый лес варить кашу; брат Антон много писал, но

жизнь на Украине почему-то не давала ему столько тем, как в предшествовавшие годы в

Бабкине: он интересовался ею только платонически. Правда, учительница Лидия

Федоровна обогатила его здесь такими фразами, как «липовая аллея из пирамидальных

тополей» и «черкесский князь ехал в малиновом шербете в открытом фельетоне», но,

кажется, этим дело и ограничилось. На Луке Чехов писал уже на готовые, привезенные с

севера темы и окружавшую его жизнь наблюдал только этнографически.

Не успел уехать Плещеев, как приехал на Луку писатель Казимир Станиславович

Баранцевич.

Это был скромный лысый человек, далеко еще {176} не старый, всю свою жизнь