Чтение онлайн

– Ну хорошо, Владиус! Договорились! Ха-ха! Так, что-то мы чересчур затянули с дружеской беседой. Надо бы отдыху время предоставить. А то ведь что у меня, что у тебя, Владиус, ещё сил с достатком не набралось. А вскоре стоит ожидать прихода нашего общего лечащего спасителя вместе с помощниками капсариями, так что к их приходу нам обоим необходимо будет предстать довольно бодрыми. Отдыхай, храбрый декан. Более не говори ни слова. Постарайся вновь уснуть, только теперь уж без проваливания в мрачные бездны сновидений. Я тоже пойду. Но я буду рядышком, если что. Отдыхай, мой храбрый друг!

В ответ, с одной стороны, желая последовать ранее предложенному дружескому совету, а с другой, вовсю ощущая обуреваемый подступающими приливными волнами такт внутреннего успокоения, Владиус не произнёс ни слова. Напротив, в унисон мирной молчаливости прикрыл тихонечко подуставшие от ослепляющего света глаза и тотчас с всколыхнувшимися памятными частичками прошлого и настоящего, крепко переплетёнными с веяниями лёгкого и сладостного морфея, внутренне приготовился к видению и познанию лежащих отнюдь не за альпийскими склонами судьбоносных перипетий недалёкого будущего. И что же, Владиус, несомненно, стоит это признать, оказался прав в своём этом предчувствии, потому как грядущее действительно и не думало прозябать где-то там вдалеке от судьбоносного горизонта, нет, оно, быстро преодолев преисполненную заживляющими душу и тело отголосками мирную обыденность, явилось в осязаемую нишу двух молодых и дружных командиров. Явилось и, при этом имея при себе ворох полных событийности новых жизненных свершений, словно перелистываемых на вольном ветру, явило свету следующее жизненное полотно! В его прекрасном обрамлении оправившиеся от

ран молодые и отважные декан и декурион, а также остальные выжившие солдаты неустрашимого отряда теперь повсеместно перед всеми остальными своими соратниками представали в образе исключительно живых легендарных местных героев. Без преувеличения все они являлись победителями, которым не иначе как по доброй воле небес посчастливилось от начала и до конца пройти с бьющимися в груди сердцами опасный и нелёгкий путь не только в угоду собственному живительному мироощущению, но и для ожидающих за столь смелый порыв наград и привилегий. Да, награды и почести смиренно ожидали такого приятного и знаменательного для каждого воина момента, который, конечно же, не мог не настать, дав в положенный для радости миг солдатским украшениям в виде дюжин фалер и армилл ещё ярче засверкать на прошедших сквозь череду боёв доспехах римских солдат. Конечно же, не обошёл стороной столь приятный момент награждения и двух молодых командиров, удостоившихся за заслуги, проявленные в ожесточенных боях, получения также по заслуженной массе воинских украшений. И если для Максиана сия россыпь наград виделась уже вполне знакомой и привычной, то вот для Владиуса позолоченные фалеры вместе с изысканными армиллами являлись самыми что ни на есть настоящими предметами гордости и признательности, полученными в знак пока ещё пусть и недолгой службы Риму, что молодого по возрасту, но не по внутреннему духу римлянина особенно подбадривало и воодушевляло. И, как видится, не напрасно. Владиус, помимо почётных наград, в тот особенный для многих воинов день всеобщего празднества был ещё удостоен и нового для себя звания тессерария, то есть помощника опциона своей же шестой когорты и второй центурии, в главные обязанности которого теперь входили организация караулов охранения и передача паролей неустанным часовым, что, однако, было ещё вовсе не венцом воинственного блаженства, потому как уж неизвестно, то ли на это была воля игривой владычицы судьбы, действующей под неусыпным взором вездесущих богов, то ли ещё что-то неведомо случайное. И впрямь неизвестно, но, как бы то ни было, а после триумфального возвращения обратно в лагерь двадцатого легиона и всеобщих границ признательности течение службы, преисполненное многочисленными новыми походами мужающегося с каждой новой природной вехой Владиуса, понеслось с какой-то невообразимо магической дивной силой. Настолько магической, что к весне наступившего сто первого года от Р./Х. она привела впитавшего армейскую закалку и к тому же так и не потерявшего суть нравственного начала воина со всех сторон, пронизываемого неустанными британскими ветрами аквилы, от звания тессерария к мимолётному опциону, а затем и к самому центуриону. Как так? Уму непостижимо, в эту необычайно загадочную и резкую жизненную событийность некоторое время непросто было поверить даже самому Владиусу. Но так складывались аспекты судьбы, справиться с веяниями которых человек иногда был совершенно бессилен. И посему новоиспечённый центурион, какое-то время всё внутренне проанализировав и для себя приняв произошедшие наяву перипетии именно как личностный вызов перед будущим, со всем блаженно и смирился, с одной стороны, искренне возрадовавшись данному званию, с другой же, с внутренним осмыслением воспалённого шестого чувства затаившись в ожидании пришествия не просто возможного, а даже возможно скорого подвоха. Ведь молодой и отважный римлянин ещё со времён обучения прекрасно помнил многие жизненные тезисы, говорящие о том, что не у всякого деяния и решения в сущей действительности может быть лишь только хорошее начало. Нет, деяния могут содержать и немало плохого, так как сущность-то многогранна. А объять необъятные вехи в блаженном порыве едва ли могут даже боги. Н-да, предчувствие чего-то нехорошего всё сильнее въедалось в сознание центуриона, и ладно бы только оно, так тут ещё и представления, означающие больше так никогда и не встретиться с Симин, также давали всё чаще о себе знать, отзываясь не менее жгучей и невыносимой внутренней болью. А встречи ведь как таковой и правда больше могло и не быть как по причине не просветной долготы службы, так и возможного полученного во множественных походах и сражениях случайного смертельного ранения. Как итог даже, несмотря на, казалось бы, внешнее вполне геройское благополучие, внутренне Владиусу было ох как непросто. Явно что-то где-то намечалось, и чего лукавить, вскоре в один из обыденных прохладных вечеров это кое-что и пришло. Вернее, ворвалось в ещё толком не обустроенную палатку к занятому перелистыванием вороха скопившихся воинских свитков молодому центуриону в образе командира подразделения примипила Публия Флавия. Завидев старшего по званию и положению соратника, центурион, быстро выпрямившись, хотел уже было выдавить из себя вскользь пришедший на ум первый приветственный и доброжелательный возглас, но не успел, потому как обуреваемый сосредоточенностью и хмурой напыщенностью примипил сам первым решил нарушить молчание, с неудержимым выдохом властно вымолвив:

– Да вижу, я вижу проявляемое тобой, Владиус, уважительное почтение, но прошу: более не стоит распыляться так, не узнав, с чем я к тебе, собственно, и пожаловал сейчас. И, надо признать, пожаловал вовремя, застав тебя одного в палатке. Что же, тем лучше будет для нас обоих решить без ненужных и излишних пытливых взглядов и подслушиваний помощников одно очень важное наметившееся дело.

И, толком не понимая, но стараясь всё же уловить некий смысл изливаемых судорожных помыслов примипила, Владиус с осторожностью в ответ бросил:

– Очень важное наметившееся дело?! Неужели, командир, на жизненном горизонте вновь замаячил опасный секретный поход, содержащий в себе дорогу этак куда-нибудь к лежащим на севере негостеприимным землям провинции? Поход, по сложности и риску сопоставимый с рангом целого центуриона?! Публий Флавий, я прав ведь?! Что-то уж ты, командир, больно мрачно и в то же время жалобно на меня смотришь. Или, может быть, мне это всё лишь чудится?!

– Ох, Владиус, воин ты мой храбрый и отважный, как бы и я хотел, чтобы всё это было сплошь невинным чудачеством. Да, центурион, поход опасный и рискованный вновь замаячил, только путь его лежит вовсе не к северным землям провинции, а гораздо дальше, к месту, именуемому Дакией! Да, Владиус, ты сейчас не ослышался и верно всё сразу понял: то, чего и так многие с опаской ждали. Что же, верный сын Рима, долгожданная вой на империи с грозным и хитрым дунайским царством началась. Вой на большая и кровавая. Кстати, ты теперь знаешь об этой будоражащей воинские сердца вести одним из первых. Всем остальным воинам двадцатого легиона о вой не будет объявлено чуть позже. Однако не сама будоражащая весть о начале боевых действий на Данувии явилась важной составляющей цели моего прихода к тебе, центурион. Помнится, Владиус, ты упомянул чуть ранее в предположении своём о том, что, возможно, новый поход по сложности и риску будет сопоставим рангу целого центуриона?! Скажу прямо. Необходимо, следуя приказу, данному из Рима, из когорт и алл легиона собрать и отправить сначала вроде как в приграничные армейские части полдюжины умелых, но ещё молодых центурионов или кавалерийских декурионов вместе с небольшим числом вспомогательных соединений вслед ушедшим там на вой ну воинам. Конечно, что-то мне подсказывает, что многим сынам двадцатого легиона, коим будет уготовано войти в намеченное число, итоговый путь может оказаться несколько иным, всё может быть там потом, но сейчас главное – это как раз найти этих самых воителей. Благо пятеро вместе со всеми приданными вспомогательными частями уже избраны. Эх, вот только было бы также легко избрать из нечуждой для меня когорты и оставшегося шестого. Легат после долгого и утомительного осмысления столичных приказов повелел отправлять в приграничье на материк как центурионов, в непродолжительной вехе носящих сие звание, так и уже опытных, но ещё молодых декурионов из различных подразделений двадцатого легиона. Первая центурия не менее ярого и храброго центуриона Аврелия Силия и вторая, коей ты, Владиус, командуешь, а также находящийся в тесном соединении возглавляемый твоим хорошим и верным другом Максианом конный отряд – лучшие подразделения всей шестой когорты и потому в повелительном контексте командующего легиона просто не могли не быть замеченными, что, в свою очередь, теперь

может для всех вас сулить только одно, на мой беспристрастный взгляд, возможное и справедливое решительное действо, заключающееся в жребии. Ты, конечно, можешь здесь и сейчас, с глазу на глаз со мной, возможно, что-то от себя предложить и иное. Право голоса у тебя на это есть, центурион, его ты в счёт былых геройских заслуг в моём видении заслужил, но всё же я полагаюсь на твоё пылающую размеренной благоразумностью душу, подкрепляемую вещим чутьём, в отличие от овеянных чрезмерной бесстрашностью внутренних помыслов Максиана и довлеющего занимаемым положением Аврелия. Ведь, будь иначе, я бы к тебе первому не пришёл. Поэтому, прежде чем мне что-то ответить, подумай об этом хорошенечко. Подумай.

И, точно вняв словам примипила, Владиус, тихонечко расслабившись, тут же окунулся в мысленную бездну, живо представляя в разгоряченных потоках сознания неожиданно представшие волнительные ступени грядущего жребия, по-своему интригующего и волнительного. Настолько волнительного удела, что молодой центурион ещё некоторое время побарахтался в столь неприятной задумчивой гуще, и, волевым усилием, полным непримиримости, всё отбросив, вслух из себя выдавил:

– Нет, Публий Флавий, не будет никакого жребия между мной, Аврелием Силием и Максианом. Не будет по той простой причине, что недостающий воитель в звании центуриона, коему в числе шестерых избранных необходимо будет отправиться для прохождения службы на приграничье, уже нашёлся. Он стоит, командир, здесь, прямо перед твоим пылким и неустрашимым взором в ожидании твоего одобрения на явленный в благой искренности его посыл. Ты сказал, командир, что я имею полное право предложить от себя нечто иное. Считай, что я уже это сделал.

– Ох, Владиус, да, я дал тебе такое право, но я же ведь не ожидал, что ты вот так без долгих на то раздумий решишься на жертвенный личный подвиг. Надеюсь, ты его сейчас необдуманно озвучил? Но ведь есть же жребий, зачем сгоряча-то рубить, сынок? Пойми, вы все трое для меня дороги.

– И для меня каждый из соратников моих тоже по-своему дорог, командир. Потому и выбор мой искренний таков. Что ты, примипил, думаешь, я забыл, что у Аврелия Силия недавно, пусть и вне брака, сын родился? Нет, не забыл! И что с того, если он теперь, пусть и молодой, но отец, всеми силами держится за своё, как ты ранее указал, положение. Я мысленно хорошо представил его мучительную пытку жребием. А Максиан друг мой первый. Он еле пережил тот наш страшный поход. Позже ему, конечно, везло на засады, но всё же вой ну он может уже и не пережить. А я его знаю, на пограничье он сидеть не станет, всеми силами будет рваться на новые битвы по велению судьбы. Поэтому для меня будет важна не его возможная обида, а то обстоятельство, что он останется здесь. Может, и ненадолго, но будущего ведь никто не знает, кроме богов. Что же касается моего сугубо личного видения, Публий Флавий, то оно не такое уж притягательно осязаемое, чтобы за него здесь цепляться и на что-то хорошее и счастливое надеяться. Не знаю, что будет там, но здесь, в этих преисполненных служебной обыденностью землях, мне иногда кажется, от невозможности исполнения и осуществления загаданных когда-то романтических и пылких мечтаний и желаний, что я попросту сойду с ума. Так что лучше уж, я считаю, для меня будет, если я немного изменю место службы. Я правда, примипил, считаю это за благо для себя. И не только я, но и моё чутьё тоже. Единственно, кого мне по-настоящему и впрямь жаль, так это родителей. Я столько их не видел. А так хотелось бы. Утешает лишь то, что они знают, что я не в термах прохлаждаюсь, а верно и храбро служу Риму. В общем, командир, решение за тобой. Не станешь принимать мой добровольный посыл, что же, тогда придётся предаться воле жребия. Но можно ли будет потом назвать истинно честным и праведным его?!

Примипил с судорожно-нервным покашливанием, явно негодуя, размашисто завертел из стороны в сторону головой, но затем, неожиданно опомнившись, немного поразмыслил, насквозь пронзающим взором вновь взглянув на заметно приободрившегося молодого собеседника, и сдержанно и спокойно выдал:

– Значит, так, центурион Владиус Рутилий, решение моё будет таковым. Жребий обязательно будет. От него по мере жизненного бытия ни одному человеку уйти не удастся, рано или поздно что-то как-то между чем-то, а живой душе придётся выбирать. И тебя он будет ожидать, мой верный воитель, но только не здесь, а где-то там, вне Британии. И я верю, что он будет поистине верным для тебя и счастливым. Что же, Владиус, как и тогда, при первой нашей серьёзной и волнительной беседе, так и сейчас ты смог убедить меня в своём решении. Так тому и быть. Надеюсь, жалеть о нём не будешь, ведь выбор иной у тебя мог быть. За друга своего Максиана не волнуйся, если самому не удастся ему рассказать о предстоящей дороге, то я ему сам тогда обстоятельно и аккуратно обо всём поведаю.

– Благодарю, примипил. Благодарю тебя за исключительное командирское понимание всего! – с глубоким облегчением выдавил в ответ молодой центурион и затем, чуть приблизившись к не перестающему прямо и пылко глядеть Публию Флавию, без промедления добавил: – Командир, так когда же нам, собственно, предстоит выступать?

– Завтра на рассвете, Владиус. Дорога же будет лежать ваша через столицу провинции Лондиниум прямиком к прекрасной гавани Портус Дубрис. Ах, хоть в одном тебе повезёт, Владиус, вдоволь сможешь наглядеться там на запоминающиеся пейзажные мотивы белых отвесных скал побережья родной для души и сердца провинции. Эх! Точнее же о маршруте всем вам ещё всё доведут. Да, и вот ещё что, центурион: как бы там ни сложился твой дальнейший путь, главное, постарайся уберечь себя. Ты же знаешь, многие за глаза считают меня чересчур строгим и требовательным командиром и, как само собой разумеющееся, оттого и зачерствелым человеком. А я ведь, Владиус, не только для всех вас являюсь командиром, но ещё и для одной юной и прекрасной женственной частички природы являюсь отцом. И словесные понятия, означающие любовь и переживания за родную кровь, и мне также хорошо известны и не чужды, несмотря на мой внешний неприступный нрав. Если вдруг ты всё же окажешься на вой не, мой отважный соратник, то постарайся о родителях любящих и волнующихся о тебе не забывать. Ибо их великая ответная любовь и вера в хорошую и добрую долю для родного чада обязательно будут помогать тебе, где бы ты ни был. Ещё в неминуемо горьком заключении от себя хотел бы добавить о том, что для меня было за радость служить вместе с тобой, центурион, сейчас и будет за ещё большую радостную честь, если наши воинские пути впереди когда-нибудь вновь соединятся. Знай это и не забывай, истинный воин аквилы. Да придадут боги удачи и помощи тебе во всём, славный римлянин Владиус! Всё, бывай!

– Благодарю, примипил! Я ничего этого незабуду! Слышишь, я не забуду твоего благочестивого завета, командир! – только и успел искорками живительного тона в ответ проговорить Владиус, прежде чем тень от поблескивающего в лучах горящих масляных ламп силуэта Публия Флавия окончательно растворилась во входных пределах расположения центуриона.

Оставшись в одиночестве и при этом чувствуя в глубине своего сердца первые искорки просыпающегося тревожного осмысления от чуть ранее избранного решения, Владиус, стараясь чересчур не подогревать нарастающую нервозность, быстро преодолел порог своей палатки, оказавшись на свежем воздухе. И тотчас наслаждение от нахлынувшего порыва ночного ветра врезалось в сознание молодого центуриона, а вслед за ним явилась и неожиданная встреча с очутившимися возле расположения центуриона двумя римскими солдатами. Обычными легионерами, явно направляющимися к лежащим чуть впереди казармам легиона. От столь резкой непреднамеренной встречи Владиус, слегка опешив, какое-то время простоял в молчаливости, но после этого, как и подобает командиру, быстро сориентировался и, более-менее привыкшими к полумраку глазами узнав в не менее растерявшихся от невольного столкновения солдат своей же центурии, первым строго произнёс:

– Так-так, интересно, и куда вот так спешно торопились солдаты моей же центурии, что совсем и не заметили своего командира?! Ещё чуть-чуть – и снесли бы напрочь! Ну что вы оба на меня так испуганно глядите, Викарий и Квинт? Мне не ваш взгляд сейчас нужен, а быстрый и, главное, честный ответ. Куда так неслись?!

Быстро выпрямившись, легионеры, поблёскивая настороженными лицами, отражающимися в редких огнях, догорающих на краях стен командирского расположения факелов, не мешкая, друг за другом в ответ вымолвили:

– Сожалею, командир, но мы оба ни в коем разе не хотели сделать ничего дурного. Мы возвращались с тяжёлых строительных работ, немного заговорились, предвкушая долгожданный отдых, а здесь неподалёку от командирского помещения ещё, как назло, факелы почти догорели, вот тебя и не заметили, центурион.

– Да, так и есть, командир. Мы же ведь не со зла, а по случайности. Неужели мы, центурион, старые соратники по любви к отечеству, готовые за тебя жизнь отдать, вознамерились бы учинить тебе что-то плохое?! Да не в век!