Чтение онлайн

А как чудесно было работать в Отделе сатиры и юмора Всесоюзного радио! Там писались все юмористические передачи.

А какие люди там собирались! Это были асы своего дела, Г. Новожилова, Б. Иванов, Л. Шапошникова, Г. Вицин, Е. Весник, В. Ларионов, А. Белявский, Л. Каневский и т. д. Работать с ними было огромным счастьем. У них я училась мастерству прямо «с листа», без подготовки читать любой текст в любом образе. Но главное, что ещё всех нас объединяло, это — атмосфера дружбы, юмора, какой-то лёгкости и веселья. Можно сказать, это был клуб единомышленников, где все понимали друг друга с полуслова. Причём это касалось не только артистов, но и режиссёров, и редакторов, и две наши девочки, ассистентки режиссёра Шурочка и Эммочка, тоже вписывались в ансамбль.

Когда кто-то из них звонил мне и приглашал на запись, у меня сразу поднималось настроение. Сначала запись шла на Пятницкой, но потом наша Литдрама и наш Отдел сатиры и юмора переехали в Останкино. Конечно,

это было далековато, но я готова была ехать куда угодно, лишь бы участвовать в этих передачах. Режиссёры у нас были тоже замечательные. Ну, конечно, главным был А. Л. Столбов. Его все обожали, но немного побаивались. Он первый придумал передачу «С добрым утром!», которая прошла на радио не менее 25–30 лет. Народ очень любил эти субботние выпуски. Там всегда была премьера песни, юмористические рассказы, а постоянной ведущей долгие годы была замечательная актриса Центрального детского театра Г. Новожилова. Представляете, какая была для меня честь, когда меня тоже пригласили туда ведущей? Вот так я более близко стала знакома с А. Л. Столбовым, который в жизни оказался совсем не страшным, а очень добрым и весёлым человеком. А однажды я поехала отдыхать в Пицунду, и там тоже отдыхал Александр Леонидович со своей очаровательной женой Люсей. Я влюбилась в Люсю с первого взгляда. Это была необыкновенно красивая женщина, с серебряными волосами и зелёными глазами. Но самое главное, что она оказалась такой весёлой хохотушкой! Мы без конца острили, шутили, и смех в нашей компании не прекращался ни на минуту. Это были одни из самых счастливых дней моей жизни. Дружба наша прошла все испытания, вместе мы делили и горе, и радость. Александр Леонидович стал мне почти как отец, я во всём доверяла ему. Потом мы работали вместе и в киножурнале «Фитиль», где А. Л. Столбов более двадцати лет был художественным руководителем. Там тоже была какая-то дружеская, почти семейная атмосфера. Когда я приходила на съёмки, мне потом всегда хотелось заглянуть в редакцию, и я чувствовала, что меня там встречали с радостью.

Грустно, что почти все ушли из жизни. Иногда мы видимся у общих друзей с одним из редакторов «Фитиля» В. Панковым и всегда вспоминаем те чудесные годы. А с Люсей Столбовой нас ничто не смогло разлучить. Она уже более пятнадцати лет живёт в Израиле, куда уехала вслед за детьми. Но наши встречи, наши письма, наши звонки друг другу — это та огромная духовная и душевная связь, тот родник чистой радости, из которого мы обе черпаем силы и который никогда не иссякает.

Напиши мне письмо, Только ручкой простой на бумаге. Чтоб я снова увидела Лёгкую вязь твоих слов. Чтобы буквы, как ветки, Одна за другую цепляясь, Заплетали гирлянды Прозрачные синих цветов. И средь этих ветвей Запоёт, затрепещет, как птица, Голос твой, Заблудившийся в синих кустах. Я возьму себе боль Твоих слов с каждой белой страницы. И я имя твоё Поцелую с любовью в уста.

Сегодня, когда я пытаюсь восстановить на бумаге события прошедших лет, мне кажется, что в руках у меня бинокль. Я вглядываюсь в него и где-то, очень далеко, нахожу некоторое выходящее из общего фона событие. «Так, — думаю я, — ну-ка, поверну я бинокль другим концом, и, возможно, в большем приближении это событие покажется мне не таким уж важным». Я долго всматриваюсь в персонажей тех лет, пытаясь вспомнить их имена и поступки. Порой мне что-то представляется смешным или грустным, в том, другом измерении, где протекала когда-то моя жизнь. И тогда я беру ручку и лист бумаги и стараюсь рассказать вам очередную историю, в надежде, что она вам не покажется скучной.

По-моему, 1968 год был для меня необычайно счастливым. Меня взяли в телепередачу «Кабачок 13 стульев», и ещё я съездила в Париж! И о том, и о другом я даже мечтать не могла. Конечно, и то, и другое событие сильно повлияли на мою жизнь. Но «Кабачок» всё-таки больше. Не сомневаюсь, что многое, о чём я рассказываю, может сегодня казаться по меньшей мере смешным или глупым. Что делать, господа? Из песни слова не выкинешь.

Пожалуй, начну с Парижа.

Дело в том, что в 1963 году В. П. Бурмейстер был приглашён в Гранд-опера на постановку балета «Лебединое озеро». Премьера прошла с огромным успехом, и на банкете в нашем посольстве в Париже мои родители познакомились с удивительной парой, мужем и женой Юдович, эмигрантами первой волны. К ним относились с большим уважением у нас в посольстве. Мадам и мсье Юдович во время Второй мировой войны участвовали в Сопротивлении и прятали от фашистов у себя в доме под Парижем евреев.

Оба были награждены орденами Сопротивления. После войны мсье Юдович стал заниматься нефтью. Дела его шли хорошо, и к 1968 году он был единственным французом, который торговал с СССР нефтью. По делам он часто приезжал в Москву и здесь всегда встречался с моими родителями. В один из приездов он заболел воспалением лёгких. И так как я тогда была замужем за врачом, он взялся лечить мсье Юдовича. В благодарность тот пригласил нас приехать в гости к ним в Париж. Сейчас это звучит абсолютно обыденно, но тогда это потрясло всех нас до глубины души! Я была уверена, что нас никуда не пустят. Рождённая в СССР, можно сказать, за «железным занавесом», я тогда только первый раз в жизни съездила с группой в Болгарию. И даже эта поездка казалась мне счастьем. А Париж!!! Да до него было, как до луны!

Я ведь знала всё, что происходило с Владимиром Павловичем, когда он выезжал за границу. Как его не хотели никуда выпускать, мурыжили месяцами, посылали ложные сведения о его болезни в Париж. И как потом этот всемирно известный человек отдавал две трети своих заработанных денег в Министерство культуры или ещё куда-то. Как к нему всегда пытались навязаться в дружбу «искусствоведы в штатском». Короче, я не верила ни одно мгновенье, что нас выпустят.

Однажды мне позвонили по телефону и предложили прийти в приёмную на Кузнецкий Мост. Я пошла, толком ещё не понимая, куда я иду. Меня провели в маленькую комнату, где сидел довольно симпатичный мужчина. Он представился то ли В. Скороходовым, то ли Скомороховым, не помню, и стал вести со мной долгую беседу, касающуюся моей поездки в Париж. Он объяснял мне, что я по приезде должна буду с ним встретиться и рассказать ему о тех или иных фактах из жизни семьи Юдович. При этом он сказал, что никто и никогда не должен знать о нашем с ним разговоре.

— Что вы?! — искренне возмутилась я. — Я так не могу! Я никогда никого не обманываю!

— Но это ведь не обман, — мягко настаивал товарищ Скороходов. — Вы просто не должны никому говорить.

— Нет! — ещё больше запротестовала я. — Я всегда всё рассказываю мужу!

Я смотрела на него огромными чистыми глазами. Не помню, какие доводы он мне приводил, чтобы убедить меня вступить с ним в сговор. Но я была абсолютной идиоткой! Глядя ему в глаза наивными синими глазами, полными слёз, я упрямо повторяла:

— Нет! Я всегда всё рассказываю мужу! Что он подумает обо мне, если узнает!

Бедный товарищ Скороходов забыл, что имеет дело с актрисой. Этот спектакль я сыграла «на ура!».

Мы улетели в Париж. Если я буду писать об этом путешествии подробно, то придётся начать новую книгу.

Постараюсь коротко… Боже! Коротко о Париже! Это невозможно! Да, да, конечно, всё было потрясением от начала и до конца. И первый обед в Булонском лесу, и Эйфелева башня, и магазины, и Лувр, и бесконечные пешие прогулки по ночному Парижу, и поездка в Нормандию, а потом на Корсику! Господи, пишу и не верю, что всё это было со мной! Столько лет прошло, а я помню всё до мелочей.

А эта служанка Нина, которая работала у господ Юдовичей и называла меня «барынька». А когда она гуляла с собакой, то я услышала незабываемую фразу из её уст: «Дружи! Алле до мамы». (Собаку звали Дружок.) Вот вам поистине смесь французского с нижегородским! Но я всё-таки наступлю на горло собственной песне и расскажу одну историю, которая могла бы повернуть мою жизнь совсем в другое русло.

Дело в том, что мы были приглашены ещё на дни рождения мадам и мсье. Кроме нас, туда съезжались гости из разных городов и стран. Приехал мэр города Гавра с супругой, приехала пара из Америки, тоже русские из эмиграции первой волны. Были и друзья, живущие во Франции, и друг Сент-Экзюпери, доктор Лебединский, из эскадрильи «Нормандия — Неман».

Все собрались на несколько дней, чтобы отметить сразу два дня рождения. Все с интересом смотрели на нас. Нечего говорить, что я взяла у своей мамы самые лучшие наряды и кое-что сшила новое. Тогда в Париже только появились мини-юбки. Увидев меня в «мини», все с восторгом спрашивали: «А что, в России тоже ходят в «мини»?» Я гордо отвечала: «Да!» Когда выяснилось, что я актриса, да ещё работаю в Малом театре, это вызвало огромный интерес ко мне. Спрашивали обо всём: о ролях, о партнёрах, о зарплате. Вот тут я на мгновенье испугалась. «Какую сумму назвать?» — судорожно думала я. Ведь моя зарплата в то время была 75 рублей. Вспомнив почему-то И. В. Ильинского как народного артиста, я не задумываясь сказала: 250 рублей!» Они закивали головами в знак одобрения и тут же спросили: «Разумеется, в неделю?»

На третий день всех этих торжеств ко мне подошёл гость из Америки (к сожалению, забыла его фамилию!) и сказал, что хотел бы со мной поговорить. Я с интересом согласилась его выслушать.

— Видите ли, — сказал он с сильным американским акцентом, — я смотрю на вас уже три дня и решил сделать вам одно предложение. Я торгую с Россией пушниной, и обычно на этих торгах бывает дефиле. Мы демонстрируем меховые изделия. Я бы хотел пригласить вас участвовать в этом дефиле. Это будет великолепно! Русская актриса в русских мехах!