Винг
Шрифт:
— Милый мой, не сочти, что я навязываюсь, но почему ты так настроен против нашего брака?
Сакс несколько секунд молчал, подыскивая слова, не торопясь, начал:
— Основная причина — просто тебя не люблю, а точнее, люблю, как сестру, но не более того.
Бренда подалась к нему со своего резного табурета:
— Но я же помню время, когда ты пылал ко мне отнюдь не сестринской страстью! Что изменилось в нас с тех пор?
Рыцарь с горечью усмехнулся:
— В нас! Хорошо сказано! Будто мы одно целое… И что же нас, по-твоему, объединяет? Ты-то, похоже, совсем не изменилась, осталась такой же, как была, выросла, и все! А я? Я теперь далеко не тот мальчик, сердцем которого ты играла два года назад. Да, я любил тебя когда-то, но что ты сделала, чтобы быть моей?
Девушка
— Но ты же знаешь, что отец никогда бы не позволил нам… Эта идея с возрождением старой династии слишком дорога была его сердцу, и пока Ательстан был жив…
— А тебе, значит, она не была дорога? Почему же ты отказалась уехать со мной и обвенчаться? Как-нибудь прожили бы… Ты предпочла уверять меня, дурака, что наше счастье невозможно, что путь один, расстаться… Ты и не пробовала уговорить старика, смягчить его. Хотела получить все: и этот сказочный выдуманный трон, и мою любовь для забавы.
— Конечно, ваше сакское королевство не более, чем мираж, оно не смогло бы возродиться, даже вывернись вы все наизнанку, — Эдвард с досадой махнул рукой… — Сидя здесь в глуши, вы не знаете жизни мира, не представляете всей силы норманнов. Хотя я их люблю не больше вашего, но понимаю, что стране нужно единство, а не потрясения. Да, завоеватели, придя к власти, запятнали себя множеством преступлений, обращались с нашим народом, как со скотом, заслужили всеобщую ненависть. Тогда и надо было с ними воевать! Но вы не смогли сплотиться, решить, кто из вас главнее, каждый дрался за себя и погибал в одиночку! Время было упущено… А теперь, через почти полтора века, когда Англия, наконец, становится общей родиной новых поколений, понемногу стали смягчаться нравы, покойный король Гарри добился мира, укротил своевольных баронов, и чуть набрал силы закон, вы опять готовы ввергнуть страну в смуту, залить ее кровью, разорить! И чего ради все это? Чтобы на место норманнского тирана сел свой, родной? Ну, и кому от этого станет легче? Хорошо еще, что бодливой корове Бог рог не дает, и ваш претендент вовремя покинул этот свет.
Эдвард жестом руки остановил порывавшуюся что-то возразить Бренду:
— Дай мне договорить! А моя любовь? Она льстила тебе… Конечно, приятно, когда подружки на посиделках шепчутся за спиной, что из-за тебя один свел счеты с жизнью, другой ушел в монастырь, третий погиб на турнире за прекрасную даму, еще кто-то сгинул в Палестине…
— Откуда ты узнал? — пролепетала пунцовая, как маков цвет, Бренда — А-а, мои девки проболтались… Ну, я им надаю!
— Что узнал? — не понял рыцарь. — А, это? Да ниоткуда! А что, точно угадал? Вот видишь, как я тебя понимаю… Да, я уехал из-за тебя, но вернулся не к тебе! Не строй иллюзий на этот счет.
Девушка спрятала лицо в ладонях, склонила голову. Эдварду показалось, что она плачет, он решил встать и уйти, но заметил меж пальцев блеск любопытного глаза и раздумал. Ему стало интересно, что еще придумает изобретательная кузина.
Несколько минут прошло в безмолвии. Эдвард недоумевал, отчего Бренда умолкла, больше не пытается оправдаться… Начал коптить и мерцать светильник у зеркала, и, ярко вспыхнув пару раз, погас. Тонкая струйка дыма, еле различимая в багровом от света углей в камине полумраке, потянулась от фитилька к потолку. Красная искра еще несколько мгновений мерцала в зеркале и тоже исчезла. Сакс в задумчивости засмотрелся на синие огоньки, перебегающие по тлеющим головням в камине.
Внезапно шуршание шелка привлекло его внимание. Бренда стояла во весь рост, ее пальцы нервно дергали шнуровку корсажа, наконец, платье медленно сползло с плеч, мягко улеглось, как ручной зверь, вокруг ног. Еще несколько секунд, и за платьем последовала рубашка. Нагая, как Ева в день сотворения, но отнюдь не столь безгрешная, озаренная багряным светом женщина переступила через одежды и опустилась на колени перед онемевшим саксом.
Зачарованный этим прекрасным и опасным зрелищем, Эдвард очнулся, лишь когда она прильнула тяжелой грудью к его коленям. Темное золото волос окутало его сапоги, прекрасное лицо, поднятое к нему, было залито слезами. Роскошное тело сладострастным изгибом спины к пышным
формам нижней своей части указывало дорогу к неземным наслаждениям. Рыцаря обволок ее запах, аромат женщины, хищницы, острый, резкий, влекущий. Руки Бренды шевелились уже под одеждой сакса, и он, теряя волю, обессилено откинулся к спинке кресла.— Зачем тебе дома панцирь под камзолом? — продолжая уверенно ласкать его, удивленно всхлипнула прекрасная обольстительница, звякнув пряжкой, упал на пол золотой рыцарский пояс с кинжалом. Затем, на ощупь изучив обстановку ниже, удовлетворенно добавила: — Впрочем, там где надо, все в порядке.
Эдвард ощутил, как его буквально пронзило ее прикосновение к обнаженному телу, непреодолимая сила тягучей сладкой судорогой прошла сквозь поясницу и завладела им. Нежные пальцы Бренды раздвинули складки ткани, она склонила голову, и его кожу обожгло жаркое частое дыхание. Она почувствовала, как, не в силах больше терпеть эту сладкую муку, он подался навстречу к ней, и решив, что все, победила, одну долгую секунду торжествующе помедлила, желая насладиться властью над ним, и это его спасло, или погубило, как угодно.
— А ведь теперь точно, все, женят! — за эту секунду в голову успела змеей вползти мысль, и мгновением позже в мозгу полыхнуло. — Да я же тогда больше никогда не увижу Ноэми!
И через миг он уже стоял во весь рост, не замечая цепляющихся отчаянным усилием за его бедра рук Бренды, шагнул через нее, запутался шпорой в золотых волосах, рванулся, выдернув прядь; она завизжала от боли; потерял равновесие, упал, на четвереньках, путаясь в слетевших ниже колен штанах, как таракан, вмиг добежал до двери, головой, руками толкнул ее, перемахнул порог, над головой пролетела его мизерикордия с поясом, ударилась о стену и зазвенела вниз по ступенькам. Сакс вскочил, неловко, придерживая болтающиеся детали туалета, шагнул к лестнице, дверь за ним гулко бабахнула, обрубив на полуслове нелестные суждения кузины о его мужских достоинствах.
Эдвард включил ночное зрение, нашел кинжал, поправил одежду, и, тихо смеясь над собой, мирно пошел спать в чулан на попоны.
Глава сорок третья. Дэн
Эта история, дискредитировав в глазах прекрасной дамы рыцарское достоинство Эдварда, послужила ему на пользу, по крайней мере, тем, что оскорбленная в лучших чувствах Бренда начисто излечилась от желания женить его на себе. Встретив ее следующим утром, сакс вознамерился извиниться, но не тут-то было. Бренда посмотрела на него, как на неприличное насекомое, выползшее из декольте на балу, и ядовито поинтересовалась, что он, собственно, о себе воображает. Затруднившись с ходу ответить на столь емкий вопрос, Эдвард задумался, а она, отстранив его с дороги, проследовала по своим делам, явно выказав желание впредь иметь с таким омерзительным кузеном поменьше общего.
Отец в первый же трезвый промежуток времени поинтересовался у сына, когда же он, тан, будет нянчить внуков. Эдвард посоветовал выяснить сроки у Бренды, и, дождавшись, пока старик ее докричался, вышел из зала, оставив их наедине. Через пять минут кузина вылетела из зала, пылая, как орифламма Франции, которую сакс видел в Палестине. Он заглянул в зал.
Отец сидел на своем месте и бормотал в кубок:
— Ишь, ты! Семь пятниц у нее на неделе! Надо же, теперь она не желает! Я сказал: пусть женятся, значит, все, будет по-моему!
После неудавшегося сватовства, он считай, что и перестал просыхать.
Эдварда между тем потихоньку начинали слушаться полтора года бездействовавшие нижние конечности. Он уже пробовал, стоя, выключать машину и делал один-два шага на дрожащих, слабых ногах. Теперь он понял, сколько весит это чудо техники. Таскать его на себе самостоятельно было труднее, чем тяжелые рыцарские доспехи.
Он с нетерпением ждал Алана, решив сразу же отправиться в Марсель. Но до возвращения сквайра оставалось не меньше полумесяца. Чтобы убить время, сакс попробовал охотиться, но не нашел интереса в этом деле, ранее, в юности, доставлявшем немало приятных минут. Но что, скажите на милость, за радость стрелять по живому зайчику, заранее зная, что наверняка не промахнешься?