Винг
Шрифт:
В течение дня по очереди проплыли мимо и растаяли в синей дали горы, которыми недавно скакали на север. Алан долго тыкал в берег пальцем, пока сакс не различил на фоне дальнего холма серую тень прецептории храмовников, куда скрылся опозоренный немец.
Ближе к вечеру навстречу тяжело протащились на веслах две громадные галеры-дромона императорского византийского флота, одна чуть изменила курс, сближаясь. Толстая короткая мачта, два ряда длинных весел, гнувшихся в усилиях преодолеть встречный ветер, таран, окованный железом, и раструб установки страшного греческого огня на носу, флаг с двуглавым орлом на высокой корме. Галеры возвращались от Аскалона,
Внезапно с треском сработала катапульта на верхней палубе ближнего дромона. В воздух что-то взлетело, вращаясь и нелепо болтая конечностями, как тряпичная кукла. Что это голый тощий мертвец, друзья поняли лишь через секунду, когда тело с плеском шлепнулось в море рядом с навой.
Эдвард с ужасом и отвращением отпрянул от борта, обрызганный с ног до головы.
— Развлекаются, сволочи имперские! — друзья обернулись, сзади стоял шкипер. — Гребец-каторжник, видать, умер, так ждали встречных, чтобы пошутить. Стараются на палубу попасть, а ты потом отскребай, как знаешь. Никогда по-человечески не похоронят…
Эдвард опять вспомнил Тиграна:
— И это тоже война… — сказал бы, наверно, старик.
— И какого дьявола мы за них с турками воюем? — процедил Алан. — Тоже мне, юмористы…
— Да уж! — подтвердил шкипер. — Парашами еще кидаются, полными, конечно! А раз дохлого осла швырнули, так я потом еле ушел от них, хорошо — ветер не подвел… — видя недоуменные взгляды друзей, пояснил. — Поинтересовался в рупор, отчего преставился их почтенный капитан…
На берег в гавани Акры сошли заполночь. Заручившись обещанием моряков немедля сгрузить лошадей, двинулись в крепость. Часовые рассказали, что сарацины, наконец, сдали цитадель, Саладин подписал перемирие, оставив две с половиной тысячи пленных в заложниках. Король и де Во в замке, там их надо и искать. Через полчаса путешественники стояли перед бароном с отчетом о поездке.
Де Во не был склонен ночью к разглагольствованиям. Выяснив, что де Шаррон прибудет через день, буркнул:
— Подробности как-нибудь потом… — и кликнув бессонного Дэна, приказал ему. — Забирай крестников к себе! Вы, драчуны! Счеты ни с кем не сводить! Дэн! Твоих это тоже касается… Идите!
Эдвард и Алан переглянулись. Встреча получилась не по посулам суховата.
Норманн нехотя пояснил, когда вышли на улицу:
— Монферрат и Филипп Август короля Дика совсем замучили, все им не так. Претензии и претензии… Барон спит и видит де Шаррона уже в Акре.
— А драчунами назвал, так это из-за нашего недоразумения, кое-кто из моих ребят в обиде на вас. Да сами, небось, знаете, на ком воду возят…
— Кстати, Дэн! У нас лошади на пристани, — Эдвард хотел узнать, куда их поставить.
— Давайте на баронову конюшню, вместе со всеми. Скажите там… — Дэн махнул рукой. — А, ладно!.. Схожу с вами в порт, дорогой доложите, как съездили.
Друзья в два голоса поведали об успехе миссии. Они, конечно, не вдавались в излишние подробности о компрометирующих знакомствах в Триполи, а вот о стычке с тевтонцем на случай возможной его жалобы упомянуть пришлось.
— Черт! Этого еще не хватало… — ругнулся Дэн. — И так уж нас сожрать готовы!
На уверения, что немец скорее всего промолчит о бесславном для него инциденте, Дэн скептически сказал лишь:
— Увидим! И, вообще, нечего было связываться! Вам-то какое дело, кто кого грабит? Проехали бы мимо… Нашли кому помогать! Лучше бы уж немцу помогли, глядишь, что-нибудь и вам обломилось.
За
душевным разговором незаметно дошли до гавани. Все четыре лошади уже стояли на причале под охраной матросов, нервно бухая копытами по бревнам настила. Им надоел плеск волн.— Барышничать ездили, или как? — язвительно спросил Дэн, увидев лишних коней. — Какую я вам давал? Этого? — схватил мерина за холку. — Вернете! Ведите всех за мной.
Ведя за уздечки по паре, друзья понуро шагали ярдах в двадцати за норманном. Алан еле слышно шипел ему вслед:
— У-у! Выжига! Ему бульоном от вареных яиц торговать! Сквитаться решил, небось…
Когда коней устроили, Дэн примирительно сказал:
— Лошадь не ваша и не моя, а милорда. Пока будете в охране барона. Дежурим в три смены. Завтра после обеда и заступите. Видите, у ворот часовой? Вам туда!
В приспособленной под казарму низкой людской дрожал от храпа вонючий и теплый портяночный туман. Алан простонал тонким голосом, пихая под новенькие сучковатые нары мешок со снаряжением:
— О, где ты, роскошная комнатка в доме Иегуды! Я чувствую себя здесь Иовом на гноище. Тьфу, как смердит!
— Нешто! С погани не треснешь, с чистого не воскреснешь! — хрипло провещал кто-то с соломы рядом.
Друзьям вдруг это показалось так смешно, что они долго хихикали, никак не мог ли остановиться, а пытаясь что-нибудь сказать, начинали сызнова. В конце концов они изнемогли и, кое-как выбравшись на воздух, захохотали во весь голос, под подозрительным и любопытным взглядом часового.
— Вы что, одурели?! — страж и сам начал улыбаться незнамо чему.
Ему попытались объяснить, но только снова закисли от смеха.
Часовой обиделся и в сознании своей неприкосновенности послал друзей Саладину в зад. Тут они и вовсе обессилели от смеха, и спать пошли выжатые, как после турецкой бани.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РЫЦАРЬ
Глава десятая. Акколада[18]
Утром Алан проснулся первым. В углу казармы за разговором били вшей несколько полуголых норманнов. Когда гэл свесил всклокоченную рыжую голову с нар, они замолчали и удивленно уставились на него. Кто-то присвистнул. Здоровенный, с обросшим черной шерстью торсом, воин, выслушав чей-то шопот на ухо, двинулся к горцу.
— Так это ты, ржавый недоносок, убил брата?! — верзила огромными ручищами схватил Алана за плечи и рывком сдернул вниз.
Шотландец, в первую секунду оторопевший от неожиданности, опомнился и лбом боднул противника в нос. Похожее на большой окорок лицо того мгновенно залилось кровью, он взревел, но Алана не выпустил, а, плюясь красными брызгами, начал скручивать через бедро, стремясь сломать хребет. Гэл сопротивлялся изо всех сил, но никак не мог вырваться. Исход борьбы был предрешен звериной силой норманна.
Эдвард, вырванный из своего обычного сна с разговорами о каком-то умирающем сиплым ревом верзилы, понял, что надо вмешаться, пока не поздно. С дареным толедским мечом он босиком соскочил с нар и крикнул:
— А ну, оставь его в покое, плод греха сарацина с больной обезьяной, иначе тебе не жить!
Но тот даже не обернулся. Эдвард понял, что еще несколько мгновений, и Алану конец, и размахнулся.
Мелькнула мысль:
— Если перерублю этому быку шею с одного раза, значит, Иегуда не соврал, меч что надо. Нет! Лучше плашмя по макушке, чтобы не наповал, — он примерился поточнее и затормозил, услышав повелительный голос: