Шрифт:
Умаир Теруме иввиено Те
Соишта, Соишме ...
(Утоли Печаль, приходящую в Тебе,
Из Света во Тьму...)
Погода, как на заказ стояла чудесная: на свежем весеннем небе ни облачка, темнеющий запад уже поблёскивал крохотными точками звёзд и дышал ароматной прохладой - точно звал за собой в просторные объятья улиц. Солнце жгуче-золотым потоком скользнуло по оконным стёклам, пока ещё холодное, но уже многообещающее, и вдруг скрылось за
Геворг закрыл окно в крохотной ванной, и ещё раз глянул на себя в зеркало, поправляя воротник новой кожаной куртки. Смотрелось очень даже неплохо. Он сбрызнулся одеколоном и, наконец, отодвинул защёлку.
Отец перестал бушевать и понуро сидел на кухне, устремив печальный взгляд на постылый стакан кефира перед собой, уже три года заменявший ему спиртное. Услышав шум, он поднял голову и в очередной раз укоризненно вздохнул, глядя на сына:
– Геворг, это традиция, я прошу тебя, останься...
Молодой человек досадливо поморщился и с вызовом сунул ноги в тяжёлые полувоенные берцы.
– Я не собираюсь сидеть дома весь вечер только потому, что кому-то из наших предков пришло в голову называть этот день праздником!
– Сынок...
Отец тяжело поднялся на ноги, и на какое-то мгновение парню стало жаль дряхлого старика с объёмистым брюшком и костлявыми руками, но молодость звала за собой в город.
– Я вернусь поздно, не жди меня и ложись спать.
Геворг захлопнул за собой дверь, машинально ударил пальцем по крохотному колокольчику, висящему на двери, и протопал по ступеням вниз под тихое гудение металлического конуса.
Отец ещё некоторое время смотрел в спину удаляющемуся сыну через маленькое окно на кухне, а затем окунул большой палец в высокую серебряную рюмку и, вздохнув, поставил три красных точки на стекле.
Вечеринка удалась на славу, и поскольку в доме у Кожака было выпито, по меньшей мере, девять бутылок бренди, никто не смог сесть за руль, чтобы отвезти Геворга домой. Несколько приятелей Кожака, которым тоже было в сторону пригородного вокзала, вызвались проводить его, и маленькая компания выдвинулась в путь, разгоняя по пути кошек пустыми пивными банками.
Их маленький городок в такое время уже давно спал; тусклые оранжевые фонари только кое-где освещали улицы, а порой попадались места, совершенно погружённые в темноту стужей весенней ночи. Геворг в очередной раз похлопал себя руками по плечам, пытаясь согреться, и отогнал сон, лёгкой рысцой догоняя ушедших вперёд ребят. Они уже перешли на другую сторону улицы, освещённую чудом уцелевшим фонарём, когда он выскочил на середину дороги и замер, в одно мгновение поражённый мыслью, что на него мчатся два ярких огня.
Геворг стоял на месте и не мог пошевелиться, его ноги словно онемели и приросли к щербленному асфальту, а руки только и смогли, что вскинуться вверх и заслонить лицо.
Всё случилось мгновенно.
Геворг уже знал, что его сбила машина, и практически ощущал хруст собственных коленей, в которые врезается бампер разогнанного до предельной скорости автомобиля. Но роковая секунда затягивалась, буквально выворачивая его наизнанку от нескончаемого
чувства приближающегося ужаса.Внезапно свет фар будто вспыхнул белым химическим заревом, утопив ночь в абсолютной чистоте. Две руки невесомо обняли его из-за спины и ледяным обручем прижали к чему-то твёрдому. Холодные мокрые губы ошеломляющим поцелуем впились в затылок и поползли по линии волос выше, к правому уху Геворга.
"Соишта, Соишме ..."- морозными иголочками прошелестел сухой надтреснутый голос, и сознание Геворга кануло в темноту боли.
– Эй, парень! Ну же, очнись, не вздумай тут помирать!
Геворг с трудом разлепил залитые спёкшейся кровью веки, и попытался повернуть голову; но оказалось, на одну только мысль об этом его тело решило отзываться симфоническим перезвоном боли.
Повсюду мерцал свет, и слышались голоса, кричащие что-то вслед удаляющейся машине; а где-то вдалеке начала мерно завывать сирена скорой.
– Давай, держись! Помощь уже близко!- всё повторял как заклинание склонившийся над Геворгом незнакомый парень, и зачем-то сжимал его ладонь.
Второй раз он очнулся уже в больнице, когда несколько санитаров сгружали его каталку на асфальт и неудачно тряхнули её. Боль снова прокатилась по всему телу, но на этот раз приглушённая, словно и не боль вовсе. Геворг понял, что ему дали сильное обезболивающее, и можно больше не отключаться, но на этом его возвращение в реальность закончилось.
***
– Умаир Теруме... Уммм маир Теруме... утоли печали, в тебе приходящие,- знакомые с детства, но давно позабытые слова гудели в воздухе, словно буддийский монах читал мантру низким вибрирующим голосом, или мохнатый шмель бился в стекло.
– Тише! Ты разбудишь его!- наконец не выдержало резкое сопрано.
– Уммм маир... Ничего не разбужу. Тебе просто нравится ворчать на меня всякий раз...
– Пшемек Сирумем! Ты можешь хотя бы перед кроватью сына вести себя достойно?! Он пережил ужасную аварию, и мы должны Бога благодарить, за то что он всё ещё с нами!
Геворг приоткрыл глаза и сквозь мутную пелену влаги, застилавшую взор, увидел сидящих рядом маму и отца.
Отец был мрачен как туча: тёмные глаза спрятались под нахмуренными бровями, а лоб сложился в несколько складок, не предвещая ничего хорошего. Но мать не собиралась отступать - она сжимала в руках серебряный крестик и вызывающе смотрела на своего бывшего мужа, в надежде, что тот её поддержит.
– Я не стану благодарить Его. Что бы Он ни сотворил - это благо для нас. А благодарить за одно, и хулить за другое - высшее лицемерие, Матильда.
– Хочешь сказать, что если бы наш сын лежал сейчас здесь мёртвый, ты бы и слезинки не проронил, потому что это благо?!- ужаснулась мать, и когда отец кивнул, она как гремучая змея с шипением подскочила со стула и влепила ему хлёсткую пощёчину.
– Мама!
Геворг попытался подняться, но не смог, потому что пожилая женщина мгновенно оказалась рядом и повисла на нём, покрывая мелкими поцелуями всё лицо. Зажатый в ладони крестик больно впился в щёку.
– Воржик, сыночка моя! Слава Богу, ты очнулся!