Вера
Шрифт:
Она вспомнила, как долго выбирала подарок, как аккуратно подписывала добрые слова, как бережно заворачивала в упаковку. Мечтала — вот он прочитает ее слова, прочтет книгу… И изменит свое мнение о христианстве. Удивиться, как удивилась в свое время она — а ведь это совсем не то, что мне казалось! Это гораздо добрее, светлее и душевнее, чем я представлял…
И может быть, прочитав эту книгу, он станет лучше понимать ее…
И вот через каких-нибудь несколько часов эта книга летит в стену, жалобно шелестя страницами. Он даже не заглянул внутрь. Вот так он хочет понимать ее!
Рыдание рвали горло, легкие жгло, словно вдохнула тысячу мелких колючих угольков. Вера поняла, что по-прежнему бежит во всю прыть подальше от его дома, подальше от обиды, от зла земного. Бежит неизвестно куда. Она остановилась, отдышалась. Достала из сумочки
Глаза тут же вновь наполнились влагой, запруда ресниц не выдержала, и мокрая дорожка легла по левой щеке. Успокойся, Вера! Не стоит реветь посреди улицы. Не стоит! Она вытерлась еще раз, пару раз порывисто вздохнула. Успокойся! Достала зеркальце и взглянула на себя.
На кого ты похожа! Хорошо, что не пользуешься тушью, сейчас бы все расплылось. А так, вытерлась и все. Она еще раз промокнула платочком уголки глаз, вытерла опухший нос. Так-то лучше…
Она огляделась. Куда это я забежала? Из-за деревьев виднелся ДК, где они впервые танцевали. Совсем рядом то место где они встречали закат… Вместе с Виталиком…
В глазах тут же защипало, опять пришлось вскидывать лицо, утираться платочком. Нет! Я не должна плакать! Я должна безропотно перенести этот удар! Не думать! Не думать о нем! Вот вернусь домой и наплачусь! Не думать! Не думать о нем…
Губы сами собой зашевелились, Вера зашептала слова. Мыслями все еще стояла в комнате Виталика, он швырял ее подарок, кидал оскорбительные слова. И все это в присутствии людей. Они смотрели на нее, глумились. А потом она прислушалась к себе. Она шептала молитву:
— Отец наш небесный! Да святится имя Твое! Да придет царствие Твое! Да будет воля Твоя и на земле, как и на небе! Хлеб наш насущный дай нам на сей день! И прости нам грехи наши, как и мы прощаем согрешившим против нас…
Она твердила молитву, шептала и шептала и это успокоило ее. Страшное событие померкло, отошло на второй план. Оно вернется, Вера знала, что ей еще предстоит осознать это, предстоит впустить к себе в душу понятие того, что даже близкий человек может ударить, даже любящий может нанести удар в спину…
Но сейчас ей нужен был покой. И она получила его, шепча молитву. И не один прохожий в этот вечер удивленно обернулся, провожая взглядом странную красивую девушку, отрешенно бредущую по тротуару и шепчущую что-то под нос.
Она не помнила, как добралась домой. Очнулась, когда за спиной хлопнула дверь, отрезая жестокий внешний мир от уютного мирка квартиры. Она вяло стащила куртку, сбросила сапоги, безразлично пошла к себе в комнату. Сумочка так и осталась лежать на полу, куда ее выронили неуверенные руки. В голове звенела пустота. Пустота и обрывки фраз молитвы…
Она вошла в комнату, подбежала к иконкам в углу и упала на колени. Здесь стояли две иконки, ее любимые, самые лучшие друзья, которым она поверяла все. Образ Иисуса Христа и образ Божьей Матери.
— Почему? Что я сделала не так? Почему это опять случилось? — вопрошала она сквозь слезы. — Я люблю его! Я все делала для него! Почему он отверг меня! За что?! Я думала он любит меня, а он бросил меня! Он ударил в спину! Он ударил по самому больному! Он словно ждал, когда я доверчиво откроюсь ему, и ударил. Самым жестоким образом! Кто он после этого? Кто?…
Образы глядели на нее печально и молчали. Вера сморгнула слезы, они тут же вновь набежали, размыли мир вокруг. Вера крепко зажмурилась, храня лики перед внутренним взором, продолжала вопрошать:
— Что же мне теперь делать?! Что? Я любила его! Я все готова была отдать для него! Но что я могу, если он сам отверг меня?! Что я могу после всего этого?!
Она открыла глаза. Святая Дева по-прежнему глядела на нее печально и как-то строго. Словно не совсем довольна речами Веры. Вера вздрогнула:
— Может быть дело во мне? — медленно спросила она. — Не судите, да не судимы будете! Кто я такая, чтобы осуждать его? Может быть это я была недостаточно чиста в помыслах. Может я не умею любить?
Лицо Пресвятой Девы немного смягчилось. Или это слезы застилают глаза?
— Я человек! Я всего лишь человек рожденный в грехе! — лепетала Вера. — Я стараюсь стать совершенной, но как мне далеко до него! Стало быть, любить нужно уметь! Я хотела лишь получать любовь! Все мы хотим, чтобы нас любили! Но ведь любовь заключается не в этом! Любовь не в том чтобы получать, а в том чтобы отдавать… Любить и отдавать! Отдавать все силы и все умения
ради любви. И прощать… Прости нам грехи наши, как и мы прощаем согрешившим против нас…Она вдруг вскочила, поспешно вытащила тоненькую брошюрку. Митрополит Сурожский Атноний «Таинство любви»:
«…Тайна любви к человеку начинается в тот момент, когда мы на него смотрим без желания им обладать, без желания над ним властвовать, без желания каким бы то ни было образом воспользоваться его дарами или его личностью, — только глядим и изумляемся той красоте, что нам открылась.
Когда я нахожусь лицом к лицу с человеком, которого вижу глазами любви, не глазами безразличия или ненависти, а именно любви, то я приобщаюсь этому человеку, у нас начинается нечто общее, общая жизнь. Восприятие человека происходит на глубине, которая за пределами слов, за пределами эмоций. Верующий сказал бы: когда я вижу человека в этом свете, в свете чистой любви, то я вижу в нем образ Божий, икону. Знаете, каждый из нас представляет собой икону, образ Божий, но мы не умеем этого помнить и не умеем соответственно относиться друг к другу. Если бы только мы могли вспомнить, что перед нами икона, святыня!.. Это совсем не значит, что такая икона во всех отношениях прекрасна. Мы все знаем, что порой случается с картиной великого мастера, или с иконой, или с любым произведением искусства, с любой формой красоты: любая красота может быть изуродована — небрежность, обстоятельства, злоба могут изуродовать самый прекрасный предмет. Но когда перед нами произведение великого мастера, картина, которая была отчасти изуродована, осквернена, мы можем в ней увидеть либо испорченность, либо сохранившуюся красоту. Если мы смотрим на эту картину, на любое произведение искусства глазами изумленной любви, то видим прекрасное, а об остальном можем горевать, плакать. И мы можем решить, порой, всю жизнь отдать на то, чтобы все поврежденное в этом образе, в этой картинге, в этом произведении искусства — восстановить. Это дело любви: посмотреть на человека и одновременно и увидеть в нем его неотъемлемую красоту — и ужаснуться тому, что жизнь сделала из него, совершила над ним. Любовь — это именно и есть крайнее, предельное страдание, боль о том, что человек несовершенен, и одновременно ликование о том, что он так изумительно, неповторимо прекрасен. Вот если так посмотреть на человека хоть один раз, можно его полюбить, несмотря ни на что, вопреки всему, что бросается в глаза другим людям.
Как часто бывает, что любящему другого кто-нибудь скажет: „Что ты в нем нашел? Что ты в ней нашел?“ — и человек дает совершенно бредовый ответ: „да разве ты не видишь, до чего она прекрасна, до чего он красив?..“ и оказывается: да, так оно и есть, этот человек прекрасен, потому что любящий видит красоту, а не любящий, или безразличный, или ненавидящий видит только раненность. Вот об этом очень важно не забывать. Чрезвычайно важно помнить, что любовь реалистична до конца, что она объемлет человека всецело и что она видит, она зряча, но вместо того, чтобы осуждать, вместо того, чтобы отрекаться от человека, она плачет над изуродованностью и готова жизнь положить на то, чтобы все болезненное, испорченное было исправлено и исцелено…»
Слезы высохли, в груди зародилось и ширилось странное чувство. Некий щемящий восторг переполнил всю сущность Веры. Она поняла! Словно откровение снизошло на нее. Она вся задрожала и заговорила быстро-быстро, глотая слова и захлебываясь от восторга.
— Пресвятая Дева, я понимаю тебя… я была недостаточно терпелива, я позволила гордыне войти в мою душу… Я посмела осуждать его, в то время как сама далека от совершенства… Я не умею любить… Да… — она грустно потупилась, тут же вскинула заплаканные возбужденно блестевшие глаза. — Но я исправлюсь! Я сделаю все, чтобы быть достойной его любви! Я люблю его! И я сделаю все ради него! И прощу ему все!..
Софья Витальевна так и нашла ее, скорчившуюся у иконок. Софья Витальевна даже испугалась, слишком уж неподвижно сидит дочь, подскочила, тронула за плечо. Но Вера просто спала, уставшая от переживаний и долгой молитвы…
А потом наступило утро, и все муки ада снизошли на него…
Виталик проснулся рано утром от камнедробилки, что работала в его голове. Рот пересох, язык, словно наждачная бумага царапал небо. Мир вокруг плыл и двоился. Свет лезвиями пронзал глаза, стоило лишь приоткрыть веки. Виталик застонал и попытался вновь провалится в спасительное небытие.